Синева

Мельтешение на экране прекратилось, Лара добавила звук. Телеведущий зачитал мировую сводку, озвучил островные новости, перешел к свежим указам и указаниям: бла-бла – при условии… бла-бла – возможно… на пятнадцатый день изоляции перемещение контактных лиц под домашний карантин в специально оборудованные боксы… заявки на оборудование принимаются… Населению не рекомендуется… не следует… запрещается… надлежит исполнять и следовать… в случае нарушения…

– Макар! Ты должен продать машину!

– Почему?

– Нам нужны деньги!

– Да есть у меня… Я уже все приготовил. Площадка почти готова. Бокс привезут послезавтра. Машу отпустят лишь через неделю, да? Успею все подключить. Не волнуйся.

– Да, отпустят, если только…

– Давай без «если». Отпустят. Все будет хорошо. От Славки что-то было?

– Нет.

– Я в порт за щебнем. Возможно, задержусь. Позвони мне, когда списки появятся: там Интернета нет. Лилу возьму?

– Хорошо. Не надо Лилу брать. В порту пыльно, у нее глаза воспалятся.

– И то верно.

Говорить больше было не о чем. Все переговорено, пережевано до коровьей жвачки и отвращения. Спасала Лила – счастливый, преданный, безотказный, шелковистый комок энергии.

Когда появились сообщения об очередном вирусе, они даже не насторожились: устойчивая привычка к жизни в условиях, чередующихся с эпидемиями пандемий, сгладила все рефлексы. Опять какая-то хрень. Тревожились за детей, как всегда, – звали к себе, на остров. Скандалили, ругались, требовали, но тем все не было страшно: первый вирус косил меньшинства – мимо; второй – всех с азиатской кровью в проценте больше пятидесяти – ни одна бабушка в роду не согрешила с китайцем, уф, тоже мимо; третий выел всех веганов; а вот то, что грянуло теперь, накрыло паникой каждого, все еще способного к восприятию. И дети, побросав первое попавшееся под руку в чемоданы, бросились в аэропорт. Выезды из города оказались перекрыты, часов двенадцать у них ушло на то, чтобы вернуться домой. Особенно настырные попытались выбраться из города пешком лесами и деревнями, но и аэропорты и все прочие транспортные пункты оказались в оцеплении.

Ларка поседела и состарилась за одну ночь.

Двухэтажная гора щебня за два дня с момента выгрузки распределилась по дворовым хозяйствам. Жалкие остатки неровным слоем покрывали растрескавшийся асфальт. Серую терпкую пыль носило туда-сюда и закручивало в маленькие спирали. Макар надел респиратор и наскреб лопатой два полных джутовых мешка. С грехом пополам загрузил в багажник. Долго сидел, прислушивался к мышцам спины – сорвал или отпустит? Вроде отпустило, а все равно не двигался с места.

Порт казался вымершим. Круизные корабли законсервированы на долгую стоянку. Баржи замерли в ожидании разрешения на выход. Яхты в этом году так и не вывели из ангаров. Стекла бросают холодные блики на воду, и ни одна человеческая душа в красных шортах не промелькнет. Плеск воды о бетонный причал, мерный скрежет металла и непрерывный, волглый то ли шорох, то ли вздох.

Море, тяжелое и темное, пологой, долгой волной катит к берегу. Небольшая стая дельфинов черными, блестящими стежками прошила солнечную дорогу. Пахнет солью, водорослями и немного арбузом.

Очень захотелось арбуза, и Макар запил шершавый налет пыли во рту теплой, невкусной водой из пластиковой бутылки. Возвращаться домой к скорбной жене было мучительно и оттого стыдно. Если заехать на оптовый рынок, накупить дынь и арбузов, то этим надуманным делом можно заглушить робкие трепыхания совести. Телефон моргнул коротким сообщением от Лары: «Ничего». И это было самое оптимистичное явление дня – сведения о пострадавших участниках спасательной операции подавались ежевечерне.

Утром достал из холодильника половину арбуза, отрезал Ларе пару толстых ломтей, поставил остальное перед собой и начал есть ложкой. Лара скривилась, но ничего не сказала.

– Раскидаю щебень и займусь разводкой воды и электрики, – когда зубы привыкли к ледяному холоду арбузной мякоти, сообщил Макар.

– Рабочих пришлют, все сделают быстро.

– Они вытопчут половину участка. Лучше сам.

– Не все ли уже равно, Макар?! Лишь бы твои пионы никто не тронул! Как ты можешь сейчас об этом думать?!

– Послушай, Лариса…

Истеричность интонаций, с которыми жена общалась с ним в последнее время, неумолимо нарастала и требовала разрешения в ближайшее время. Семья – это замкнутый сосуд, где покой и непокой либо распределяются равномерно, либо расходится слоями, периодические встряски только на пользу для поддержания общего градуса благоразумия. Макар знал, что если позволить Ларисе и дальше накручивать себя, то, войдя в эмоциональный штопор, она свалится в каком-нибудь кризе и загремит в больничку надолго. А какие теперь больнички? Кому есть дело до бытовых болячек граждан? Надо спасать жену.

– Лариса, Маша с Яном отсидят в этой коробке, сколько им положено, и выйдут. И я хочу, чтоб у нашего внука сразу, как можно скорее, наступила нормальная детская жизнь, где травка, качельки и ягодки со своей грядки, а не перерытая земля, огрызки деревьев и припадочные взрослые. Ты поняла меня? Возьми себя в руки!

– Не ори на меня! Тебе вообще на меня наплевать! Я тут… я все… а ты вообще ничего, будто тебя ничто не касается!

– Ларис, я, конечно, самый хреновый муж. Кто б спорил? Не сенатор, не министр, не президент – не решаю вопросы мироустройства, не выбираю между войной и миром, не принимаю оптимальных для человечества решений… Но и ты, и твои дети не провели двадцать лет жизни, зажатые между спинами охраны, и не проживаете последние три года в подземном бункере под искусственным солнцем!

Макар набычился, назидательно тыкал в жену пальцем, краснел лицом, вены резко выступили на висках, слова выскакивали изо рта с брызгами слюны. Ларка забилась в угол дивана, вытаращила глаза. Лила металась между ними, вставала на задние лапы, нервно переступала: стой, стой, перестань!

– Очнись, Лар. До сих пор ничто не касалось нас ближе, чем информационный фон. Мы чудесно отсиделись в нашем островном раю. Но мы не можем избежать общей участи. Даст Бог, дети будут с нами и мы со всем справимся. Ты подумай, как помочь ребенку пережить заточение. Книжки, игрушки… у них одежды совсем нет. Давай-давай, мобилизуйся – надо подумать про жизнь!

Конечно, Ларка психанула, встала рывком:

– Не указывай мне! – И дверью шваркнула.

Топала по лестнице сердито. Но это были нормальные, здоровые эмоции, без нервного дребезжания. Злость – одно из самых безотказно работающих средств.

– Прости, Лили-пули, напугал тебя, малыш. – Макар сграбастал собаку в охапку, ткнулся носом в лоснящийся мех. Шерстка пахла сухой травой. – Идем дела делать. Никто ж не сделает наши дела.

Бокс привезли только под вечер следующего дня. Маленьким подъемным краном закинули на участок пластиковую коробку, три на три, и пару съемных санитарных секций размером с двухкамерный холодильник. Обломали здоровенную ветку старого ореха. К полудню следующего дня прибыла техническая бригада – обрадовались готовой разводке, быстро прикрутили, заземлили, проверили, натоптали, накурили, поржали, выдали инструктаж и убыли на соседнюю улицу. Макар попытался позадавать вопросы, но от него отмахнулись – там все написано, дядя.

До ночи читал, лазил по боксу, крутил, выдвигал-задвигал, запускал фильтры, нюхал воздух, пробовал воду.

Ларка на следующий день обставила пристанище бабскими штучками – полотенчики, коврик, мягкие игрушки, – чтоб через два дня прибыли санитары и вышвырнули все напрочь, оклеили и запечатали дверь.

Когда перекрыли все пассажиропотоки, закрыли города, установили правила карантина и начался мор, властям потребовались добровольцы: смертники-санитары по уходу за больными и рабочие для обустройства и обслуживания карантинных зон. Соответственно, две недели и семидесятипроцентный риск заражения против двух месяцев при риске в десять процентов. За это семьи добровольцев эвакуировали в районы, свободные от вируса.