Синие берега
Шрифт:
Сейчас Рябов благодарно подумал о Пилипенко, ответившем и не так, как положено, и тоном, не подходящим в этой обстановке.
— Так нащет курева, товарищ сержант?
Рябов полез в карман, вытащил кисет, неполный, меньше половины. И наугад сунул Пилипенко в его протянутые руки, не видные в темноте.
— Разрешите сполнять? — уже по-воински произнес Пилипенко.
Должно быть, рукой махнул, представил себе Рябов. Жестом, одним и тем же, Пилипенко откликался на все. И когда радовался, и когда огорчался, и ругался когда, он неизменно взмахивал рукой, как отрубал.
— Исполнять.
Рябов побежал дальше по траншее.
Он бежал, не пригибаясь, и поверх бруствера всматривался в черный мрак неба. Огонь противника заметно ослабел, это не ускользнуло от внимания Рябова, потом стрельба и вовсе прекратилась. Его остановил сухой голос.
— Поломает он, гад, зубы об нас.
Говорил бронебойщик Рыбальский, Илюша Рыбальский, узнал Рябов голос.
— Не поломает, шею нам поломает… — вскинулся жиденький тенорок. Если бой, то обязательно отступать. Да, да. Бой — обязательно драпать. Сам знаешь…
«Это Сянский…» Сянский был Рябову неприятен. Малорослый, толстоватый, с выпуклыми, как у пышной женщины, вздрагивавшими бедрами, ходил он вразвалку; голову обычно склонял набок и просительно и настороженно смотрел томными, скорбными глазами. «Видите же, меня нельзя обижать», — говорил его обезоруживающий взгляд. Мясистый нос с миндалевидным вырезом ноздрей, казалось, все время к чему-то принюхивался. Пухлые губы приоткрывали маленькие зубы, острые, частые, как у зверька. Ни у кого, во всем полку, даже у медсестры, не было такого размера ноги, как у него, Сянского, тридцать четвертый номер, что ли… Когда рота отходила, бежал он проворней всех, впереди всех, и это вызывало скорее удивление, чем осуждение: с крохотными ножками так бежать!
— Драпаем и драпаем… — с неискренним сожалением продолжал Сянский.
— Помолчи, — сердито попросил Рыбальский.
— На большее мы и не способны, — не унимался пискливый голосок Сянского. — Только драпать.
— Помолчи! — резко и решительно повторил Рыбальский.
— А молчать чего?
— Перестань, говорю, трепаться. Я же знаю, от страха треплешься. Заткнись! По мордам смажу.
— Ты мне рот не затыкай. Тоже мне храбрец. Говорю тебе, мы никогда и не узнаем, что значит наступать…
— Узнаем. А пока здесь накостыляем ему шею как следует и оторвемся…
— А и оторвемся если?
— Пошел ты…
Рябов постоял еще несколько секунд.
— А и оторвемся, — потерянный лепет Сянского, — а потом?
— Потом? Потом, что генералы прикажут.
— А вот такое генералы видят? А? Видят, я тебя спрашиваю?
— Генералы такие ж солдаты, как и мы, — хмуро обрезал Рыбальский.
— А-а. Такие же, — язвительно согласился Сянский. — Но лежат они в кроватях, а не в окопах, и от переднего края на сто километров дальше, чем мы.
— Ну, знаешь! — укорительно произнес Рыбальский. — Ну, знаешь. Если и генералам быть тут, то вся война топтаться будет на этом пятачке. А немцы тем временем на Москву пойдут.
— На Москву и идут, — продолжал Сянский тем же тоном, но придал ему оттенок огорченности и осуждения: допустили же до этого! Он умолк. Должно быть, тоже вслушивался в наступившую тишину. — Ну, пострелял, попугал и хватит, — просительно
произнес, как бы обращаясь к немцам. Потом — к Рыбальскому: — Скорей бы мотать отсюда. Кашу сделает из нас…— А ну! А ну, отваливай. А то за бруствер выкину!
«И выкинет!» — подумал Рябов. Он знал Рыбальского довольно долго, месяца полтора, он дал ему рекомендацию для вступления в партию. И три дня назад на партийном собрании его приняли.
— А что… я ничего… я ничего… За что будешь меня выкидывать?..
Рябов ощутил неприязнь к Сянскому. Он представил себе: склоненная набок голова, скорбные глаза… Что в них, в этих постоянно просительных глазах? Желание вызвать к себе сочувствие? У мужества один соперник трусость, соперник не шуточный, и Сянский сделал выбор. Он боялся всего, тишины, снарядных разрывов, тьмы и ракет, самолетов в небе, нарядов в караул, даже своей винтовки боялся. «Повоюй с таким дерьмом», — злился Рябов.
— Сянский!
Не отозвался.
— Сянский!
— А?.. — Голос упавший, заискивающий. — В чем дело?
Рябову показалось, что видит, как тот мелко суетится. Захотелось ударить его, вот так, с размаху. Но, сдерживая порыв, гаркнул:
— Отвечаешь как? — дал Рябов волю своему раздражению. — Ты где, на именинах или на войне? Научу отзываться моментально!
— Я!.. — оробело выкрикнул Сянский, поправляя себя. — Я!.. — Теперь страдальческий тон выдавал его боязнь перед возможным приказанием командира.
— Рыбальский!
— Я!
— К соснам! Оба. Ты и Сянский. К бронебойке!
— Ясно, товарищ сержант.
Рыбальский побежал по ходу сообщения, потом раздались короткие, плетущиеся шаги Сянского. «Ей-богу, прибить бы такого… Гнида!»
Рябов вернулся на свое место.
Рыбальский влез в окоп. Рукой нашарил впотьмах площадку. Опрокинутое противотанковое ружье торчало сошками кверху. Рыбальский наощупь поставил его на сошки.
Бережно, будто это был живой, но больной человек, отодвинул он убитого бронебойщика и лег на его место, рядом с ним.
— Ложись, — отрывисто сказал Сянскому.
Рыбальский не мог отделаться от гнетущего состояния — возле, слева от него, лежал Жадан, Ваня Жадан из Очакова, и ему никогда не подняться. Еще на границе, когда началось отступление, подружились они. Делили горе, короткие радости, и махорку, и хлеб делили. Теперь Рыбальский был вторым номером у смелого и удачливого Жадана, Вани Жадана. Рыбальский знал, глубокая боль придет потом, после боя, или еще позже, когда сердцу станет опять доступно все человеческое и оно сможет, как прежде, вобрать в себя горечь потерь.
— Ложись, — снова сказал Рыбальский.
— А куда я лягу, а куда я лягу, — огрызаясь, залопотал Сянский. Этот же лежит…
Рыбальский представил себе, как Сянский брезгливо скривил свои толстые, собранные в комок и похожие на куриную гузку, губы.
— Хм-м… — вырвалось у него гневно.
— У тебя что, есть ко мне слово? — хотел Сянский понять Рыбальского.
— Есть.
— Ну?
— Дрянь.
Рыбальский громко сплюнул. В тоне слышалось и презрение, и непонимание, кто же он, этот Сянский?