Синие берега
Шрифт:
— Повернулся язык сказать: этот…
— Ну, не этот… Коля Богданов…
— Передвинь Колю и ложись, — приказным тоном произнес Рыбальский. Тебе понятно, что я сказал?
— А как я его передвину, а как я его передвину, если он убитый?
Сянский услышал, Рыбальский скрипнул зубами.
Ногой отпихнул Сянский тело бронебойщика Коли Богданова, и улегся.
Рыбальский как бы и не замечал его присутствия, он прилаживался к противотанковому ружью. Он был спокоен. И уверен, что встретит танки точными выстрелами.
Они бежали вместе — Полянцев с двумя красноармейцами и Пилипенко.
— Гаррик!
— Тут еще, тут я, не дрейфь еще!
— С чего бы мне дрейфить?..
— Прикидываешься. — В нескольких метрах ухали сапоги Пилипенко. — Был такой хмырь. На Дерибасовской семнадцать, где я жил… то есть, на Дерибасовской двадцать пять…
— Ты ж говорил, что жил на Дерибасовской сорок шесть, — напомнил ему Полянцев.
— Чего? Дерибасовская сорок шесть? Разве? Да, да, вспомнил: нам, как рабочему классу, дали лучшую квартиру. На Дерибасовской семнадцать.
— Ты сейчас сказал: Дерибасовская двадцать пять.
— А, трясця твоей матери, забыл уже. Не все равно, — семнадцать или двадцать пять? И отвяжись.
— Гаррик!
— Ну шо, обратно я за него, — пробасил Пилипенко. — Шо тебе?
— Сердито! Ишь: «я за него…» Что, имя разонравилось? — ровняя дыхание, проговорил Полянцев.
— А шо поделаешь, — топали сапоги Пилипенко. — Меня не спрашивали, как назвать. Теперь таскать этого Гарри до старости, и потом тоже.
Они перебрасывались шутками, оттого что у каждого было неспокойно на сердце.
— Думаешь до старости дотянуть?
— А то как! — топали сапоги.
— Самонадеянный товарищ…
— На войне без этого самонадейства никак.
Он шутил, Пилипенко, он шутил, как бы ничего не принимая всерьез, он и не собирался унывать, словно находился за пределами того, что окружало остальных.
— Все одесситы на ходу подметки отрывают…
— А ты думал — олухи царя небесного?
Полянцев слышал топот Пилипенко. Пилипенко тоже слышал: Полянцев еще бежал рядом.
— А сам откуда, Полянцев?
— Металл.
— С Урала, значит?
— Значит.
— Знаешь, товарищ металл, кончится вот это, и самую вкусную бабенку облапаю. Мои руки еще при мне. Во! — протянул он руки, будто Пилипенко мог увидеть, и пошевелил пальцами, как бы убеждая себя, что все в порядке. Самую вкусную.
— Бабы, они все вкусные…
— Все, — сразу согласился Пилипенко. — Ну, привет! Я поворачиваю.
— Привет. Я тоже…
Топот сапог отдалялся.
«Не проскочить бы мимо», — забеспокоился Полянцев. Он приостановился. Где-то здесь должны быть эти сосны, шесть сосен, помнил он, шесть сосен. Он услышал тупой стук — споткнулся, наверно, о выдавшиеся наверх толстые корни бежавший впереди боец и упал.
— Есть, есть… Сюда! — звал тот боец. — Добрались! — И тюкнулся в окоп.
Полянцев и второй с ним, тихий красноармеец Пулька, недавний слесарь-водопроводчик домоуправления номер девять, что на Сретенке в Москве, шли на зов. Вот они, сосны. Он и Пулька двигались осторожным шагом.
— Ты где? — окликнул Полянцев бойца, того, что свалился в окоп.
— Тут я… — Голос справа.
Так и есть, три стрелковые ячейки.
— Ложись, Пулька, влево.
— Ага.
Полянцев, ощупывая на поясе гранату, сделал еще несколько шагов. Вот здесь, чуть выдвинутый,
должен быть окоп, тот — между правой и левой ячейками. Он подумал, что ему показалось: из окопа раздавался невнятный стон… И тут же Полянцева пронзила мысль: кто-то из отделения Юхим-Юхимыча. «Не все убиты?» Выставив вперед руку, пошел немного быстрее, стон становился явственнее, громче.Полянцев прыгнул в окоп.
— Кто? — опустился Полянцев на колени и наклонился над кем-то. — Кто?
— Та Юхым… Ой…
«Юхим-Юхимыч? Жив?»
— Куда тебя, а?
— Хиба ж я знаю? Кудысь тут… — Чувствовалось, раненый сдерживался, чтоб не застонать в голос. — У живит сдаеться… Силы нема пидняться…
— А зачем? Подниматься зачем? Дело теперь короткое будет. Кончим, я тебя в траншею перенесу.
— Попить бы… — словно и не слушал его Юхим-Юхимыч. — Пить. Каплю воды хоч. Высох весь…
— Потерпи, друг. Кончится вот петрушка эта, перенесу тебя, там и напьешься вдоволь. Потерпи, говорю.
Юхим-Юхимыч смолк. Полянцев коснулся рукой гимнастерки Юхим-Юхимыча. Как решето, тело его обильно пропускало кровь, и кровь, почувствовал Полянцев, была теплой. Потом положил ладонь на лоб Юхим-Юхимыча, пальцы соскользнули и легли на губы. Горячим и беспомощным ртом хватал Юхим-Юхимыч воздух.
— Лежи спокойно, — сказал Полянцев. — Не кидайся туда-сюда. Сможешь улежать спокойно? Тогда больно не будет, а главное — из тебя вся кровь не уйдет. Так сможешь?
— А бис його знае, — натужно и слабо произнес Юхим-Юхимыч. — Попробую хиба…
И, будто наперекор, стал ворочаться и никак не мог принять удобное положение и улечься спокойно, чтоб не было больно и чтоб вся кровь из него не ушла.
Полянцев отодвинулся от Юхим-Юхимыча. «Цел ли дегтярь? — подумал. Есть из чего стрелять?» Он нажал на кнопку карманного фонарика. На дне окопа вспыхнул быстрый кружок. Ручной пулемет, как длинная птица, уцепившаяся лапами за землю и недвижно замершая, стоял с приподнятым стволом. Отлегло от сердца. Полянцев успел увидеть и лицо Юхим-Юхимыча необычно костлявое, с косыми полосами приставшей ко лбу земли. Потом он нащупал диски с патронами, семь дисков.
— Как там у тебя? — крикнул направо.
— В порядке. — Полянцев услышал, как тот двинул затвор винтовки назад-вперед.
— Винтовка в порядке? — крикнул налево.
— В порядке. Вот она, лежит. Да патронов не нахожу, — голос Пульки из левого окопа.
— Есть патроны. Есть… — прохрипел Юхим-Юхимыч.
— Есть патроны, — повторил Полянцев слова Юхим-Юхимыча. — Посмотри получше.
Ответа он не услышал. Возникший гул двигавшихся танков захватил его всего. Полянцев положил ствол ручного пулемета на бруствер, он должен был отсекать пехоту, если пехота пойдет вслед за танками.
Тапки уже шли.
Обозленные и напряженные, переступая с ноги на ногу, стояли бойцы, готовые по команде броситься вперед. По низу окопа, будто на дно брызнули капли крови, проступали и гасли багровые огоньки, это бойцы не могли удержаться, закурили. Присев на корточки, наклонялись они, жадно затягивались, и тогда видно было, как капли набухали. Рябов тревожился, но на этот раз не смог приказать: отставить, прекратить! «Пусть покурят. Пусть нервы подавят. Немцу не видно, не засечет… Пусть покурят». Самого тянуло свернуть цигарку. Но не позволил себе, не ему нарушать порядок.