Синие берега
Шрифт:
— Отойди, — решительно ткнула Пилипенко локтем. — Отойди. Не мешай!
Пилипенко послушно сделал шаг назад.
Мария подвернула почерневший от крови подол гимнастерки Антонова, расстегнула штаны. Показалось белое, как тесто, тело с большим рыжим пятном в паху — один цвет явно не подходил к другому и был лишним: зияла мясистая рана.
— Миленький, пошире ноги, пошире, вот так, я забинтую.
Мягкими, медленными движениями, чтоб не причинить боль, накладывала Мария повязку. И все-таки каждый раз, когда делала виток бинта, Антонов весь сжимался и судорожно втягивал в себя воздух.
— Потерпи,
Она сомневалась, правильно ли сделала перевязку, хорошо ли сделала. «Мама, помнится, делала так». Но то были пустяки, не раны войны.
— Послушай, сестричка. — Лоб Антонова покрылся холодным потом. Силы покидали его, он уже не мог шевелить не только ногой, но и руками и губами. — Послушай, — еле выговорил. Но на Марию не смотрел. Глаза выражали усталость, примиренность с тем, что произойдет через минуту, через час. Что произойдет, он знал, было видно, что знал. Взгляд его, полный безнадежности, ни на ком и ни на чем, что было вблизи, не задерживался, он прошел мимо, куда-то очень далеко, и, казалось, видел то, чего никто другой видеть не мог. — Ты в Пензенскую в случае чего отпиши. Матери. Антоновой, Пелагее Васильевне. В колхозе она. Доярка. Пообещай, сестричка.
— Сам, миленький, и напишешь. Когда поправишься.
Она не знала и того, что говорят в таких случаях.
Она перевязала бедро Рябову, перевязала руку отделенному Поздняеву ладонь его, загноившаяся, стала большой и широкой, как лопата.
Подошла к Андрею.
— Плечо давайте.
— Ничего… ничего. Ерунда у меня.
— Товарищ лейтенант…
— Бинты надо беречь, — сухо отозвался Андрей. — Нельзя тратить на всякую мелочь. Много у тебя?
— Нет.
— Так вот. Бинт только в серьезных случаях. Нам еще кое-что предстоит. Мы на войне. Ясно?
— Ясно, товарищ лейтенант, — чуть слышно произнесла Мария. Мелкими шагами вернулась к Саше и Даниле.
— Все! Антонова несут Пилипенко и Сянский. Бульба, поведешь пулемет. Вано — с Полянцевым. Шишарев, поможешь сержанту Рябову. Мария — возле раненых.
Андрей услышал:
— Оставь меня тут… Не тащи дальше. Пусти, как брата прошу. Антонов лежал на плащ-палатке скорчившись, закусив губы, чтоб сдержать стон. С трудом протянул руки и обхватил в мольбе сапоги Пилипенко. Оставь, а?..
— Выживешь, говорю, трясця твоей матери! И сам знаешь, что выживешь. Попробуй не выжить, морду побью! — почти зло произнес Пилипенко. Он испытывал крайнюю усталость, ноги едва держали его крупное, точно афишная тумба, тело. — Сянский, подхватывай сзади. Взяли!..
— Пошли! — шагнул Андрей.
Сапоги топтали росу на траве, и трава ложилась под ними, синяя и мокрая.
Мария старалась держаться ближе к Пилипенко и Сянскому, несшим Антонова. «Умереть, оказывается, не просто, — в который раз подумалось ей. — Надо сначала перетерпеть всю боль, всю муку, а уже потом навсегда смежить глаза». Лицо Антонова становилось потухшим, серым, и это сближало его с землей, в которую вот-вот уйдет.
— Что, сестричка, нажевалась страху? — повернул к ней голову Пилипенко. И, не дождавшись ответа, да и какой, понимал
он, мог быть ответ, прибавил, стараясь ободрить Марию: — Наешься досыта, и тогда на все наплевать.— А страх жевать еще доведется, это уж точно, — скосил Сянский глаза на Андрея, рассчитывая, что командир успокоит, скажет, быть им еще в таких переделках или не быть. Но ротный молчал. Слов Сянского, наверное, и не слышал.
Шли медленно, оступаясь, словно ноги никогда не ходили и делали это впервые. А тело такое тяжелое, и сознание путаное, и кровь медленная, и дыхание слабое.
Над головой солнце, спокойное, тихое, и деревья подняли к нему свои еще не облетелые вершины, тоже тихие, спокойные, и трава совсем обыкновенная, рыжеватая, осенняя. Все так, словно и не было на свете минувшей погибельной ночи.
Андрей услышал за спиной голос Шишарева. Тот шел рядом с Семеном.
— За одни сутки потери какие, товарищ политрук. И Рыбальского Илюши нету, дальние земляки мы с ним. И сержанта Яковлева нету. И Никиты. И еще сколько! Вот и Антонова потеряем в землю. Земля накроет, словно и не было…
— Чего там — не было? — отозвался Семен. — Чего там — не было? произнес он громче. — Были и есть. Думаешь же вот о них, значит, есть они. О них и потом думать будут.
— Будут, товарищ политрук. Будут, как же так, чтоб насовсем…
Шишарев опустил голову:
— Заварил немец кашу…
— Ему и расхлебывать, — ответил Семен.
— Ему, — кивнул Шишарев. — А кому ж. До времени расхлебуем мы…
— Пойми, дружище, завоевать можно землю, можно захватить небо, но уничтожить идею — это еще никому не удавалось, даже богу.
— Идея? — неопределенно протянул Шишарев. — Непривычен к такому понятию, — идея…
— Как это — непривычен? Привычен. Это значит — дума твоя, дума, что заставляет делать дело, нужное тебе, твоим землякам, всем близким тебе людям. Есть же у тебя такая верная дума, Шишарь?
— Может, и есть.
Видно, задумался Шишарев.
Молча прошли несколько шагов.
— Не серчаете на меня, товарищ политрук?
— Серчаю? Это ж почему? — не понял Семен.
Шишарев поводил глазами, и было понятно, что ни слова больше не произнесет.
— Ну? — подталкивал его Семен.
— Я ничего… я так… просто… Спасибо, что в строй вернули… когда ноги сумасшедшие потащили… с перепугу. Стрелял я потом по фрицам, стрелял. И перепуг куда девался!.. А знаете, товарищ политрук, по лихому часу такому все поняли, что работу какую работать, на заводе, или в шахте там, или вот в колхозе, — я-то колхозный пекарь, — ну совсем нетрудно, хоть какая упоительная ни была б. Сравнить если с тем, что приходится теперь делать. А поди ж, делаем…
— И будем делать. Пока не закончим.
Шишарев громко вздохнул.
Семен тоже вздохнул, неслышно, в себя.
Андрей приостановился. В траве проступала вода. Болото, значит. Плохо. Плохо. Вдалеке завиднелись камыши. Болото. Подождал Семена.
— Плохо, Семен.
— Да.
— Отдых, товарищи, — сказал Андрей, и своего голоса, ослабевшего, не узнал. До чего устал он! — Пилипенко… Вано… Саша… сторожевое… охранение…
«Надо сказать… надо сказать… чтоб…» Но сказать ничего не успел: сон свалил его там, где он стоял.