Сионюга
Шрифт:
А как она мне понравилась, не передать! Надо же, такая лапушка, беленькая и пушистая... Кроме того, я вдруг просто физически почувствовала конец моей карьеры в сыске и начало чего-то поразительно важного в собственной судьбе. Было в ней нечто такое, чего я никогда не встречала в своем неестественном общении с потенциальными врагами, навязанными милейшим Андрей Сергеичем.
"Все они, - поучал он меня в первые годы, - нормальные советские люди, более того, совершенно законопослушные - у нас, в отличие от столиц, практически нет диссидентов. Тем более шпионов и давно канувших в Лету диверсантов. Наша работа поэтому - только и только профилактика государственных преступлений." "Измена Родине?" "Или нечто близкое. Поймите, даже невинная критика нашего общественного и государственного строя, безобидные на первый взгляд анекдоты - преддверье фатальных событий, способных вызвать цепную реакцию, как это было в Венгрии, Чехословакии и в Польше. От смеха над властью до повешенного вниз головой представителя этой власти - один шаг." "А если власть смешна на самом деле?
– мне позволялись сомнения и поощрялась любая откровенность.
– Как не смеяться над энной зведой Героя и любызаниями при ее вручении? Может быть власти следует быть более умной и презентабельной?" "Леонида Ильича есть кому поправить и без народных зубоскалов. Кстати, выявляя и предупреждая их, мы спасаем прежде всего именно самих безответственных болтунов. Революции замышляются идеалистами, осуществляются авантюртстами и дарятся циникам." "Это относится и к нашей революции?" "В
– В конце концов, ради чего другого делалась революция?" "Ради порядка, гарантирующего безопасность личности, право каждого человека жить, учиться, работать по специальности, отдыхать по своему вкусу на дачах, растить детей, не опасаясь, что их убьют на улице или в межэтнических конфликтах, не приучат к наркотикам..." "А водка - не наркотик?" "Вы так говорите только от полного непонимания самого слова "наркомания", хотя именно вы два года назад навели нас на тот притон в Кипарисово. Мы беспощадно уничтожаем наркодельцев и наркокурьеров, а потому можем себе позволить беспокоиться о вреде табака и алкоголя, в то время, как весь мир давно на фоне наркомании забыл, что это вообще опасно. А нас упрекают, что мы душим свободу." "А откуда при свободе возьмутся межэтнические конфликты?" "Вы были когда-нибудь в Средней Азии?" "Никогда." "На Кавказе?" "Тоже не пришлось." "В Прибалтике?" "О, там я сразу почувствовала... И во Львове..." "Так вот, если мы хоть чуть ослабеем, Прибалтика и Западная Украина взорвутся. Но - цивилизованно. А вот наши "братья меньшие" - кроваво, страшно и необратимо." "Как мне грозил мой сосед, которого вы даже не пожурили?" "Он после нашего разговора возникал?" "Нет вроде. Так он и до того разговора не вызверивался..." "И не вызверится, пока мы, Советская власть и Органы, сохраняем бульдожью хватку. А вот если нас, "свободно критикуя", подкосят, будьте уверены, он ни одной из своих угроз на забудет!" "Будут бить жидов - спасать Россию?" "Меня трудно заподозрить в юдофильстве, - загадочно сказал он, - но я уверен: если начнут бить евреев, если мы это позволим - Россию уже ничто не спасет!.." "А евреи, между тем, слиняют в Израиль, так?" "Израилю тоже не уцелеть, - уверенно сказал Андрей Сергеевич.
– Да, он выиграл три войны и сейчас держит марку в Ливане. Но соотношение сил в том регионе таково, что на какой-то десяток лет раньше или позже арабы своего добьются. Поэтому то, чем сейчас занимаетесь вы, как еврейка, и я, русский, направлено на спасение в первую очередь вашей нации. Пока вы под защитой Советской Армии от врагов извне и Органов - от вашего соседа и его соумышленников, вам не грозит ничего. Как только эти умники, со свойственной вашему национальному умственному складу иронией, сделают нашу власть смешной, а потому не страшной и бессильной, вашей безопасности конец. Евреи потеряют перспективу! Вам просто незачем будет растить детей. Тут вас будут изводить антисемиты, а уж там... вспомните "Белую книгу", каково нашим соотечественникам на "исторической родине". Вы хотите вашим мальчикам того же самого, или будущего, о котором мечтают они на своей советской Родине - мореходное училище и политехнический институт?"
4.
Все это пронеслось в моей голове, как всегда включалось, если тот, с кем я в данный момент работаю, меня чем-то подавлял. Как эта очаровательная Бергер, не сказавшая пока ни слова по существу наших с ней государственных отношений.
Мы просто шагали по залитому солнцем декабрьскому городу, наслаждаясь легким морозом, ветерком с моря, восхищенными взглядами мужчин на двух стройных и элегантных женщин, обходящих ледяные проплешины по сухому асфальту Площади Борцов за власть Советов на Дальнем Востоке (вряд ли есть в мире другая площадь с таким длинным названием и с памятником, где центральная фигура не полководец какой, а юный трубач). Мы говорили об этом удивительном городе, его ауре, превращающей едва приехавшего новожила в своего. Сочетание здесь теплого моря с заснеженной тайгой, гор и бухточек с простором ясноглазых величественных заливов, грубых рыбаков и моряков с интеллектуалами из НИИ, старинного центра с высотными зданиями на сопках все это делало Владивосток родным для любого, кто прожил в нем хоть год-два своей жизни. Таня взахлеб рассказывала мне о том, как она выбрала город у океана своим убежищем от роковой любви, как сходила здесь с ума от ревности к счастливой ленинградской сопернице, как падала в обморок и оживала, как купалась в проруби и каталась на боте своих друзей Коли и Оли. Но не сказала ни слова о митинге, допросе, евреях, диссидентах. Если исключить, что она меня сходу расколола, то оставалось только предположить, что эта часть ее биографии просто не запомнилась, как события, не заслуживающие внимания. Я понимала, что рано или поздно наводящими вопросами выжму все из такой словоохотливой собеседницы, но с моим опытом не лезут в атаку до артподготовки. Со своей стороны, я охотно рассказала, что уже пятнадцать лет замужем, ращу близнецов, которым как раз по десять, что мой муж работает со мной же в пароходстве, только в службе заводов, что мы оба окончили Одесский институт инженеров морского флота. Она тут же перескочила на Одессу, на своего мужа-одессита, на двух своих девочек-погодков и приемного сына. С этим мы вошли в здание ЦУМа, где Таня, как ни странно, решила срочно приобрести купальник. "Вспомнить молодость и моржевать?
– спросила я.
– Так той станции "Динамо", где тебя пикантно фотографировали для "комсомольского прожектора", давно нет. Я вообще не уверена, что там есть "моржи". А если впрок, то уж у вас в Ленинграде выбор побольше."
"Выбор, - впервые заметила нечто по существу моя новая подруга, - в нашей юной прекрасной стране везде никакой, если не найдешь нужной фарци. Те с риском для своей свободы как-то провозят нам с тобой сделанные нормальными руками для людей женские вещи, а не все это!" И надо честно признаться, что на фоне всего этого ее слова были более, чем убедительными. Впрочем, я всю жизнь проработала с моряками дальнего плавания и с их слов знала, чем изобилие отличается от снабжения. Даже в маленькой Болгарии, единственной милой загранице, где мы побывали с мужем в турпоездке, было несравненно лучше с одеждой и обувью, чем в стране великодушных братушек. Мы дарили болгарам нефть, немцам - купленное в Канаде зерно и наш газ, бесчисленным придуркам, строящим социализм с национально оскаленной мордой - оружие. А потому у нас просто не было денег купить конструктору карандашную резинку в Японии, не говоря о человеческих лифчиках для самых красивых бюстов на планете... Все-то я знала, но не делала вывода, что только по этой причине следует срочно менять социальную систему. Так как счастье не в тряпках.
Между тем, Таня брезгливо перебирала три вида купальников, когда дошла наша очередь подойти к стойке. Единственное, чего в ЦУМе было в изобилии, так это покупателей. Толпа неохотно отлипала от практически пустого прилавка.
"Так для чего тебе все-таки купальник?
– спросила я, когда мы вышли на оживленную главную улицу и двинулись в поисках столовой.
– Если не срочно, я поговорю с нашими - купим в "Березке" за чеки." "Конечно, срочно. Послезавтра в рейс, а на "Святске" плавательный бассейн, - удивительно всерьез расстроилась она.
– И как я не подумала об этом в Питере!" "У
Столовая действительно была совершенно нормальная, с длинной очередью вдоль выставленных блюд, нервными раздатчицами и сплошь занятыми столами. Мы заняли лично за каким-то офицером, втянулись между барьером и салатами, стали двигать перед собой подносы.
"Говорят, у вас вообще жрать было нечего пока не подох бровеносец? небрежно спросила "сионюга", ставя на свой поднос сразу три разных закуски.
– В Питере тоже было несладко, а провинция вообще перешла на ожидание перемен."
Такого я еще ни от кого не слышала! Вот тебе и профилактики... Запросто, сходу, незнакомой, да еще при всех. Офицер, во всяком случае, одобрительно хмыкнул, но благоразумно промолчал. А что могла бы возразить я, если тотчас вспомнила ноябрьскую километровую очередь за сливочным маслом около Универсама. Мы стояли всей семьей и отчаянно мерзли на морозном ветру, а в тусклом свете фонарей вокруг угрюмо и обреченно кучковалась толпа нахохленных людей. Мои мальчишки без конца носились и бузили, чтобы согреться. К концу второго часа стояния очередь вдруг зашевелилась. Это был зловещий признак того, что масло кончается. Так и оказалось - перед нами толпа стремительно редела, на окошке киоска хлопнула задвижка "Масла нет". Но свет внутри еще не погас, а потому оба моих сына с разных сторон заглянули внутрь таинственного строения, к которому все так долго стремились. "Четкий киоск, - глубокомысленно произнес Рома, а Сема серьезно кивнул: - Да... Классный." "Чтоб ему сдохнуть, - сказал в воротник какой-то старик, пока его жена стучала в фанерку и говорила в глухой барьер: "Женщина, а может сегодня все-таки еще подвезут?" Оттуда звучало что-то раздраженное.
На другой день вовсю заливались траурные мелодии. На Красной площади двое толстых полковников, в полном соответствии с действующим бардаком, нечаянно с грохотом уронили Леонида Ильича в могилу, а на третий день после этого знаменательного события мы с сыновьями за три раза стояния в короткой очереди к тому же киоску набрали впрок двадцать семь кусков масла, а его все подвозили. И все улыбались друг другу под рефрен нового имени "Андропов".
Анедрей Сергеевич сиял: "Вот теперь все будет хорошо. Органы не допустят безответственности! Юрий Владимирович - честнейший человек в нашей партии. Он разберется с теми, кого так поносили наши с вами подопечные." "Так может быть, - неосторожно сказала я, - они уже больше и не подопечные, коль скоро они, а не мы были правы?" И замерла от его сразу потяжелевшего взгляда. Эта метаморфоза лучше всего удалась актеру, игравшему гестаповца, принимавшего профессора Плейшнера в гремевшем тогда сериале. Как я гордилась, что хоть в какой-то мере Штирлиц, хотя образ провокатора Клауса...
Мне налили тарелку "борща со свинины", если считать последней щетинистые обрезки сала в мессиве красной от свеклы кислой капусты. Таня уже махала мне от освобождающегося столика, заваленного немытой посудой и объедками. Она сложила грязные тарелки на свой поднос, снесла их к окну в кухню, вернулась с липкой мокрой тряпкой, тщательно вытерла стол, сметая мусор прямо на пол, и торопливо придвинула к себе тарелку. И тут я вдруг заметила, что в моем борще среди оранжевых кружков жира плавает, трогательно сложив лапки, небольшой коричневый таракан. Когда я с ужасом показала его Тане, та, ни слова не говоря, поменялась со мной тарелками, вычерпнула погибшее животное, сбросила его из ложки на липкий пол и стала, как ни в чем не бывало, выхлебывать бульон-борщ, поднимая на меня сияющие голубые глаза. Мне осталось только тщательно обследовать свою порцию и с отвращением съесть ее. Котлета подозрительно пахла рыбой, хотя было по-русски написано, что она "с говядины". "Просто коров тут наверное кормят рыбой, - предположила Таня, когда я поделилась с ней моими дегустационныеми наблюдениями.
– Вот в Голландии их кормят..." "Говядиной?
– уже смеялась я.
– Поэтому котлеты пахнут мясом? Давно из Голландии?" "Я-то нигде сроду не была, - весело откликнулась она.
– Я же невыездная." "С чего это вдруг?" "Ты с Луны свалилась, белочка? Мы же, советские люди! У нас особенная гордость - на буржуев смотрим через фильтр нашего телевизора. А что касается меня лично, то с тех пор, как мне еще в 1973 поставили клистир за особую симпатию к вашей нации... Ты же еврейка? Да не смущайся ты так! Я ведь тоже не зря Бергер. У меня и любовник был такой еврей!.. Как вспомню, так прямо..." "Расскажешь?" "С огромным удовольствием. У меня, знаешь, натура прямо-таки патологически широкая. Меня хлебом не корми, дай только чем сокровенным поделиться. На свою голову..." "Что ты имеешь в виду?" - небрежно бросила я. "Что имею, то и введу," - отшутилась она.
Мы снова вышли на Ленинскую.
"Тебе ведь на работу?
– грустно спросила она.
– А то бы погуляли еще?" "Я позвоню, что не приду." Только в четвертой по ходу телефонной будке не была оборвана трубка. Я сказала в отделе, что ушла на такое-то судно и перешла к делу: "Поедем-ка с тобой ко мне домой, в Моргородок?" "А зачем же мы тогда в эту столовку-то заходили?
– даже остановилась она в изумлении. Тараканов лопали. Или у тебя дома есть нечего? Тогда давай в кооперативный магазин зайдем? Там я колбаску человеческую видела." "Какую-какую?" "Да не человечью, ты что? В смысле - хорошую. А то и в "Дары тайги"? Ты медвежатину любишь?" "У тебя деньги лишние?" "Не-а..." Тогда зайдем прямо с электрички в гастроном и там отоваримся по средствам." "А водка у тебя есть?" "Ты что, пьющая?" "Нет, конечно, но твой придет с работы, знакомиться будем, как же без выпивки?" "Не думаю, что где-то найдем, но у меня есть немного. Нам с Зямой любого запаса спиртного хватает на..." "Как его зовут?
– зажмурилась она от удовольствия.
– Зя-амой?" "Зовут его, как Гердта или Высоковского Зиновием. А что?" "Ничего, белочка. Зям у меня в друзьях еще не было. Боже, как же я люблю вашу нацию, - прижалась она ко мне.
– Что ни человек индивидуальность. Я просто горю от нетерпения выпить с Зямой." "А ты его отбивать не будешь? А то я иногда такая нервная становлюсь, что могу и буркалы выцарапать, и в угол потом поставить." "Я что, не вижу, с кем связалась?
– со страхом заглянула она мне в глаза.
– У тебя такой взгляд... И как только твои предки уцелели? В средние века таких на кострах сжигали просто так. Посмотрят только в глаза и - к столбу над хворостом. Тебя только дура заденет всерьез."
Ближайшая электричка была до Смоляниново, что ходит пару раз в день, а потому ее ждала черная толпа. Мы протиснулись к кромке перрона. Зеленые вагоны едва не касались нашей одежды, проносясь мимо и тормозя со сдержанным шипением. Дверь оказалась довольно далеко. Я вечно не умею ее угадать, но тут у меня есть один прием - прижаться к стенке вагона и положиться на волю волн. Толпа сама пронесет к дверям, куда же еще? Таня смеялась, прижавшись к моей спине. Когда мы втиснулись в вагон, салон был битком забит, а тамбур быстро запрессовывался.
Небритый мужик влез между нами, прижался к Тане и что-то говорил, дыша ей в губы перегаром. "Слушай, вонючка, - услышала я ее звонкий голос. Отлипни-ка, а то вылетишь у меня из вагона." "Я согласен! Только с тобой, радостно хрипел он, крепко обнимая ее за плечи и скалясь щербатым ртом.
– С тобой - что ехать, что оставаться." "Я тебя предупредила, - выкинула она его довольно приличную ондатровую шапку на уже пустой перрон.
– Вот и иди теперь пешком." Он ошеломленно оглянулся и ринулся прочь сквозь зашипевшие смыкающиеся двери, подобрал свою шапку, надел ее и растерянно смотрел сквозь грязное стекло на машущую ему рукой Таню, идя вдоль двинувшегося поезда. В тамбуре одобрительно галдели. Я же не могла придти в себя от бесконечных открытий все новых черт характера моей "сионюги".