Сиринга
Шрифт:
«Там чудеса, там Леший бродит
По подлокотнику. Сидит
С Русалкой Кот и песнь заводит.
Там Дуб, что цепурой гремит…»
И если Банан и возлежал со Сфеной на ложе, то пока только на Авраамовом – в невинных (как принято считать) поцелуях. Что только ещё сильнее подстрекало его на продолжение попыток ею овладеть. Только и желая поскорее, высунув язык и учащенно дыша, с собачьим пылом актуализировать эту до поры только возможную связь. Которой Сфена вовсю и пыталась Банана шантажировать, даже не помышляя об её актуализации. С этим социальным животным.
– Мне кажется, вы должны с ней расстаться, –
– Ты права, – печально ответил Ганеша. – Тебе кажется.
– Кажется?
– Но почему я должен с ней расстаться, с какой стати? Ведь ты до сих пор так и не стала для меня моей женщиной. И тем более – женщиной моей мечты!
– Но нам ещё рано делать это, – погрозила Сиринга ему пальчиком.
– Ну, если ты так на этом настаиваешь, – улыбнулся Ганеша, сделав вид, что отхлебнул её настойки. И захмелел в предвкушении.
Пока Сиринга предлагала ему обменять его изначальное одиночество, которое он столь тщательно в себе культивировал и углублял в последние годы, на взаимо-отношения. Устаревшая модель: ты – мне, я – тебе. Находя их обмен не равноценным.
Ведь Ганеша мыслил логически, а не практически. Как и все голованы. Наивно пологая тогда, что, при хорошем раскладе, у него впереди могут быть тысячи таких девушек! И не желал фиксироваться лишь с одной из всего пространства степеней свободы выбора девиц. Совершенно непохожих друг на друга.
Недопонимая ещё тогда, что все они – просто мясо, поданное под разным соусом тех или иных событий. Возникающих только лишь для того, чтобы столкнуть вас лбами. И завязать общение, перерастающее в чувства. Привязанность и одержимость. И отличаются лишь внешне и на вкус, если он у них есть. Уже присутствует. При самой сути их телесного существа.
Но только после того, как Сфена притащила его к своей прабабке Кирке, которую все её родственники почему-то побаивались и считали злой колдуньей, и та пророчески заявила, что они слишком разного поля ягоды, и рано или поздно Банан её всё равно кинет, Сфена по дороге домой немного подумала, то и дело заставляя его рефлекторно оправдываться, и на следующий же вечер заявила, что им пора окончательно расстаться.
Банан легко с ней согласился и облегченно вздохнул. Чтобы наконец-то выдохнуть из себя её затхлые представления о жизни и вдохнуть свежесть Сиринги полной грудью. Продолжив её оценку более скрупулёзно.
О чём он Сиринге на следующий же день и доложил, сделав многозначительный вид, что со Сфеной у него всё, в чём она ему пока что упорно отказывает, уже было. Возможно, даже серьезно, кто знает? И для него это большая жертва. Которую он – ради неё! – сжигает на алтаре их пламенной любви.
Но было ли там со Сфеной хоть что-то, кроме общения, пусть и с пристрастием, кроме полу открытого развода (то – давя на жалость, то – намёками) на фоне этого общения, подпуская Банана то чуть ближе, то – прогоняя вон. С которого Пенфей вовремя сорвал маску «полу-», оставив публике голый развод, застигнутый врасплох! Заставив его и всех других, включая и самого Пенфея («Я могу кинуть тебя, а ты, сам того не желая, сдать или кинуть меня, – не раз повторял Пенфей, – так что всегда держи ухо в остро!»)
наблюдать сквозь призму возможного развода.Глава 12
Поэтому Ганеша на следующий же день спросил у Сиринги:
– А где именно ты собираешься работать? В детском центре реабилитации?
– Ты что? – отшатнулась та от работы. – Я никогда и не собиралась работать педагогом. Там слишком мало платят.
– Так, а при чём тут деньги? Работа это возможность не только отточить свои навыки, но и показать себя другим. Установив для этого прочные социальные связи.
– Но я учусь на воспитателей детей-сирот вовсе не для того чтобы им работать, – снисходительно улыбнулась Сиринга, – а только лишь для того, чтобы получить высшее образование.
– И кем же ты хочешь работать? – так и не понял Ганеша.
– Пока не знаю, – призналась Сиринга. – Просто, там был самый лёгкий конкурс на бюджетное место. И чтобы бесплатно отучиться, я буквально вынуждена была поступить на педагога.
– Что за бред? Ради чего?
– Ради красного диплома!
– Ради красного словца?
– Ты просто мне завидуешь!
– Что-то пока что выходит как-то наоборот, – задумчиво усмехнулся Ганеша.
– Это просто, пока я ещё учусь, – самодовольно улыбнулась Сиринга. – А потом, с красным дипломом, я легко смогу найти себе любую работу. Ведь теперь даже в уборщицы на высокооплачиваемую работу без высшего образования не берут, – усмехнулась она над тем, как легко она положила его «на лопатки». Легко и непринужденно уйдя от ответа на его немой вопрос, который он уже начал было себе задавать.
– Я бы тоже мог отучиться на механика. Заочно. Раз уж очно поступить на него у меня не получилось.
– А почему?
– Как только учитель обнаружила в моём сочинении то, как я изменяю привычные ей слова, чтобы наделить их неожиданным для неё смыслом за ошибки, она нашла пять «ошибок» и тут же поставила мне двойку. А когда я ей возразил: «Почему же вы не дочитали моё сочинение до конца?» Она лишь рассмеялась мне в лицо и ответила: «Все вы, по сравнению со мной, дебилы! А потому и не заслуживаете того, чтобы отнимать моё драгоценное время».
– И почему же ты до сих пор не докажешь ей обратное?
– Да только потому, что не хочу уже больше работать в море. Там у меня постоянно срывает башню. Замкнутое пространство и всё такое. Превращая работу в сущий ад.
– Так с дипломом механика ты мог бы легко устроиться работать и на берегу.
– А это Тема. Значит, надо бросать это море и поступать.
– И на что же мы жить будем? – удивилась Сиринга выводу, к которому сама же его и подвела.
– Пока я буду учиться? Что-нибудь придумаем. Живут же люди.
– Да, кстати, – заметила их заминку её мать, – ты знаешь, что Сиринга уже не девственница? До тебя у неё уже был парень.
– Парень? – удивился Ганеша. «Так и чего же тогда ты тут крутишь передо мной задом?» – пробурчал в нём Банан в сторону.
– Его мама держала рынок «Южный». И когда Сиринга была уже беременна, та заявила, что ничего и слышать не хочет о ребёнке! – и чистота стекла стекла, сверкая, из её глаз.
– Мама, прекрати! – произнесла Сиринга изменившимся голосом. – Ни то я сейчас и сама заплачу!