Скала альбатросов

В июле и августе Руффо всеми силами старался по возможности предотвратить грабежи, казни, конфискацию имущества. Но это удавалось ему все хуже и хуже. В конце концов ему самому пришлось посылать прошения и сносить унижения. Однако, по всей видимости, произошло что-то еще более серьезное. У Марио мелькнуло подозрение, не грозит ли Руффо уголовная ответственность.

— Как поживаете, дорогой Марио? — спросил кардинал. — Извините, что вызвал вас, но мне хотелось ввести вас в курс дела. Вчера в Валенце скончался его святейшество Пий VI. Он умер в плену у французов.

Руффо сообщил об этом глухим голосом, подбородок у него дрожал. Марио опустил голову, не зная, что сказать, чтобы облегчить горе кардинала. Руффо рос на коленях у папы. Он всегда оставался его помощником, занимал важные административные посты в Ватикане.

— Да, в плену у французов, — повторил кардинал с тяжелым, горестным вздохом. — И мне ничего не удалось сделать для его освобождения. Я никогда не забывал о нем, вы знаете. Конечно, не только лояльность по отношению к Бурбонам побудила меня начать войну, но и обида, нанесенная папе. Я думал о нем и тогда, когда позволил французам безнаказанно отступать. Мне необходимо было получить возможность вести с Францией переговоры.

Кардинал опустился в кресло.

— Я потерпел неудачу, нет, скорее — полный провал. Понимаю теперь, что не должен был начинать войну. Не следовало высаживаться в Калабрии. Для этой войны мне пришлось собрать бандитов, головорезов, убийц, чудовищ. Конечно, я всеми силами старался контролировать их действия, всячески сдерживать. Пытался умерять их жестокость. Но не сумел. Разбои в Кротоне, в Альтамире, бойня в Неаполе — все произошло по моей вине. А к тому же заключенные в тюрьме «Гранили». Там их, наверное, тысячи полторы. Полсотни расстреляли у меня на глазах. Я пришел в ужас. Но меня уверяли, что это мошенники, очень влиятельные республиканские главари. Я надеялся, что так оно и было. Лишь бы заглушить свой собственный страх, свою совесть.

Кардинал, оперевшись локтями на стол, опустил голову на руки. Он говорил едва слышно, словно исповедовался. Марио так разволновался, что не мог вымолвить ни слова.

— Я знал, — продолжал Руффо, — что король, королева, лорд Эктон и Нельсон думают только о мести. И не хотел верить в это, старался убедить самого себя: ведь в конце концов они проявят великодушие и согласятся на почетную капитуляцию, которую я подписал с республиканцами. Когда Нельсон взял назад свое слово, мне надлежало тотчас подать в отставку и с возмущением уйти, а не вступать с ним в игру. Мне не следовало оставаться в Неаполе, пока там бесчинствовали их палачи.

Солнце садилось в море, отражавшее привычный темно-красный августовский закат. Тени в комнате удлинились.

— Когда Нельсон повесил Караччоло и его труп целый день оставался на мачте адмиральского корабля, я должен был сложить с себя полномочия, — продолжал Руффо, — но у меня не хватило сил. Я хотел спасти человеческие жизни. Думал уберечь от смерти как можно больше людей. Но тем самым обрек их на гибель. Вот если б я сразу ушел в отставку, только тогда король понял бы, возможно, какую ужасную совершает ошибку.

Кардинал поднял залитое слезами лицо:

— Да, Марио, у меня хватило смелости развязать войну, но не хватило мужества уйти. И не только из желания спасти человеческие жизни, но и ради него, ради папы. Я надеялся войти в Рим и начать переговоры с Францией об освобождении его святейшества. Вот почему я не до конца порвал с королевой. Мне требовалась поддержка Габсбургов. Но я ошибся. Я вернул им королевство, но не сумел помешать торжеству мести. Я пытался спасти жизнь пленным, но их убили. Я думал освободить папу, а он скончался. Надо сложить с себя все полномочия. И я решил отправиться в Венецию на конклав.

Кардинал взял со стола конверт и протянул Марио:

— Тут приказ о вашем производстве в генералы. Понимаю, что момент не самый подходящий, но…

— Не волнуйтесь, ваше высокопреосвященство. Я тоже подумываю, как бы покинуть Неаполь. Мне не хочется ждать здесь возвращения короля. Мне претит атмосфера ненависти, какой дышит весь город. Каждый день на торговой площади вешают людей и рубят головы. Вчера обезглавили герцога Этторе Карафу, и толпа вокруг плясала от восторга. Не могу больше выносить подобное. Когда король, королева и весь двор прибудут сюда, они начнут устраивать празднества, церемонии, балы. Я не хочу в них участвовать.

— И даже свою жену не хотите видеть?

— Моя жена убеждена, что я почти предатель. Она доверяет только австрийцам и англичанам. И даже больше, чем королева. Окажись я рядом с нею, она чувствовала бы себя неловко. Единственное, что могу дать ей, это деньги.

— Но вы ведь можете быть очень полезны короне, генерал.

— Прошу вас, ваше высокопреосвященство, называйте меня по-прежнему Марио. Я не откажусь от высокого звания только потому, что не хочу вызывать новых подозрений при дворе и навредить жене и матери. Однако скажу вам откровенно, не думаю, что могу быть полезен короне. Король уже стал иностранцем на своей земле. Сначала против него восстали республиканцы. Теперь его ненавидят все неаполитанцы. Даже умеренные. Да и за рубежом разве кто-нибудь уважает его сейчас? И с кем он будет править нашей страной? Все с тем же лордом Эктоном, который никогда ничего не понимал в неаполитанцах и умел только превращать все в руины? С маркизом Такконе, что беззастенчиво грабит государственную казну? С разбойниками вроде Маммоне и фра Дьяволо?..

— Не будьте так строги к королю, — сказал кардинал, вставая. Он обошел письменный стол и остановился перед Марио. — Король вовсе не коварный злодей, просто он имел несчастье жениться на дочери Марии Терезии Австрийской, женщине сильной и упрямой.

— Пусть так, ваше высокопреосвященство. Но скажите мне, ответьте честно, вы в самом деле полагаете, будто меня могут радушно принять при дворе и я смогу завоевать доверие короля, королевы, Эктона?

Руффо вместо ответа обнял Марио.

— Друг мой, друг мой, — произнес он с горечью и крепко сжал его в объятиях.

ЭЛЕОНОРА

Он увидел их издали, но узнал только Анджело и Луку. С ними ехал еще кто-то, тоже верхом. В плаще с капюшоном, среднего роста, нет, пожалуй, немного ниже. И какая-то особенная посадка в седле. Женщина. Определенно женщина. Марио удивился, кто же это мог быть? Анджело и Лука двигались ему навстречу. Всадница следовала за ними.

— Она не пожелала ехать с Филиппо, когда тот отправился в Тре-вико, — сказал Анджело. — Забилась в угол. А подходили к ней — кричала. Отказалась от еды. И заявила, что никуда не уедет без вас. Попросила достать мужскую одежду. Переоделась и успокоилась. Я поинтересовался, умеет ли она ездить верхом, ответила, что умеет. Ездит и в самом деле очень неплохо.

Марио подъехал ближе и вспомнил ее. Накануне, когда они поздно ночью проезжали с Анджело по виа Толедо, он увидел, как несколько мужчин волокли какую-то женщину, срывая с нее одежду. Та сопротивлялась, а мужчины гоготали во все горло.

— Давала якобинцам, потаскуха? Теперь и нам дашь, сколько душе угодно!

Кто-то содрал с женщины платье, и обнажились огромные груди. Их вид еще больше распалил мужчин. В ужасе женщина громко закричала. Тогда кто-то подскочил к ней с кинжалом и заорал: