Скала альбатросов

— Уже нет.

От Виргилии исходили уверенность и нерушимое спокойствие. И я тоже успокоилась.

— Мне хорошо здесь, — призналась я. — Тут не страшно.

— Я рада, значит, ты готова двигаться дальше в нашем путешествии во времени?

СЕДЬМАЯ НОЧЬ

БЕГСТВО В БЬЯНДРОННО

Свет проник сквозь занавеси, и проснувшаяся Арианна потянулась, словно избалованная кошка. Ей нравилось спать на шелковых простынях. Погладила подушку, одеяло и зевнула. Ах, как она любит просыпаться в этой комнате! Она сама обставила ее, советуясь с Джулио.

С удовольствием оглядела спальню — здесь все было великолепно, в этой комнате, такой уютной и мягкой: балдахин над кроватью, ковры и стены цвета слоновой кости. Ей захотелось обить комнату шелком именно такого цвета, чтобы навсегда забыть келью в подземелье аббатства, такую холодную и сырую. Вспомнила, что, когда спальню закончили убирать, она каталась по полу на шелковых коврах. Тут вошел Джулио, и она воскликнула:

— Ах, как чудесна моя комната! Спасибо! Здесь так красиво! Джулио, как чудесно быть богатым!

Граф рассмеялся. Он долго смеялся тогда, уселся рядом с нею на ковер и разговаривал так ласково, так нежно, как беседуют с детьми. Да, чудесно просыпаться в такой комнате. Жизнь изумительна! А потом Джулио…

О боже! Она вздрогнула и села в постели. Джулио больше нет. Вот почему она одна в постели, не тронута простыня на его половине, не смята подушка. Джулио погиб! При мысли о столь ужасном ударе ее сердце замерло, словно чья-то безжалостная рука сжала его, желая остановить. Лицо покрылось испариной.

Она стиснула виски. Боже, что же ей делать в этой кошмарной жизни? Она откинулась на подушку. Как хорошо было бы совсем не просыпаться. Или умереть вместе с Джулио. Да, как было бы хорошо. Почему такое выпало на его долю? «Пути Господни неисповедимы и непостижимы», — нередко повторял падре Арнальдо. Такое легко говорить, когда ты счастлив и все идет отлично, но не в тот момент, когда на тебя обрушивается трагедия, когда несчастья поджидают за каждым углом.

— О Боже милосердный, помоги мне!

Она не должна позволить настоящему раздавить ее будушее. Она должна думать только о нем. Будущее светлее настоящего. Она хотела вспомнить, какой сегодня день. Села в постели и почувствовала, как заныло все тело. Попробовала двинуть ногой и застонала. Ох, как болела нога!

И тут она вспомнила все, что произошло накануне, — нашествие французов, свои скитания по улицам и вдоль канала, и мертвецов, встречавшихся на пути! И припомнила, с каким страхом, о Господи, ей пришлось вскрывать нарыв своему сыну.

Сердце бешено колотилось. Надо держать себя в руках. Отрицательные эмоции необходимо подавлять. Она попробовала подняться с постели. Это было очень трудно. Нога опухла.

— Марта! — позвала она.

События вчерашнего вечера хлынули в ее сознание все сразу, и она не в силах была отогнать их. Одного только она не понимала — как добралась до постели? И почему спала так долго? Наверное, уже поздно, очень поздно! Ах, может быть… Вошла Марта.

— Я тут, дорогая! Как ты себя чувствуешь?

— Кто меня привел сюда вчера? Как я добралась до постели?

И почему спала так долго?

— Это я привела тебя сюда и дала выпить кое-что. Успокоительное. Тебе необходимо было отдохнуть после таких испытаний. Наверное, это был самый страшный день в твоей жизни.

— Я уже слышала подобные слова. У худшего нет границ. Который час?

— Почти одиннадцать.

— Одиннадцать? Боже мой! Почему не разбудила раньше?

— Но ты же была без сил.

— А Марко как?

— Спит. Я дала ему лауданум, температура спала, будем надеяться на лучшее. Давай помогу одеться.

— Нет! — и Арианна, прихрамывая, вернулась к кровати.

— Что с тобой?

— Моя нога отказывается двигаться, — засмеялась она. — Все случилось вчера. Но это сущие пустяки.

— Покажи! Какие же это пустяки! — испугалась Марта. — Разве не видишь, как опухла нога, ужасно опухла. Почему ничего не сказала вчера?

— Вчера вечером? Да, вчера вечером… — раздумчиво проговорила Арианна, ставя ногу на кровать, — Вот что, милая, спустись на кухню, взбей белок как следует, взбей так, чтобы он стал совсем густой, даже твердый, и принеси бинты. Перевяжем, и вот увидишь, опухоль быстро спадет. Это ерунда.

— Хорошо, сейчас. А пока готовлю белок и бинты, поешь что-нибудь, — посоветовала Марта, бледная как полотно.

Вошла Антониетта с подносом.

— А вот и ты, Антониетта, спасибо.

— Я должна… должна сказать вам кое-что, синьора графиня.

— Что случилось?

— Видите ли, утром… Сегодня утром пришли и… забрали наши кареты и лошадей.

— Кто?

— Французы.

— Проклятые мерзавцы! А почему, почему не позвала меня? Отчего не разбудила? Может, я уговорила бы их…

— Нет, бесполезно. Вам не стоило бы и разговаривать с ними. Я решила, что так будет лучше. Забрали, и всё.

— Значит, теперь мы остались без лошадей и без всего! А как же нам передвигаться?

— Уцелели только повозка и старая лошадь, на ней Джузеппе ездил косить траву в парке, — пояснила Антониетта.

— Ах, так, значит, можно радоваться. Имея столько лошадей и карет, мы остались с одной повозкой и старой лошадью.

Антониетта расплакалась и вышла из комнаты.

— Лучше чем ничего, Арианна, лучше чем ничего, — стала успокаивать Марта.

— Ты права, милая, сейчас трудные времена. Прекрасные годы миновали, — проговорила она, глядя в пространство. Она не могла поверить во все случившееся. Может, все это сон и ничего такого в действительности вовсе и не было, а она по-прежнему находится на Тремити и заточена в подземельях аббатства. Но голос Марты вывел ее из раздумий.

— Я считаю, нам надо немедленно уехать, Арианна. Надо бежать в Бьяндронно, на виллу «Летиция».

— Пожалуй, ты права, лучше уехать. А потом вернемся. Еще ведь не знаем, как себя поведет Наполеон.