Скала альбатросов

— Может, и следуют, только это жестокий инстинкт. Война высвобождает все свирепые инстинкты, и у меня тоже! Поехали, — она хлестнула лошадь, но вскоре опять передала поводья Марте.

— Что ты делаешь, дорогая? — испугалась та.

— Перезаряжаю пистолет. Какой прок от войны, возможно, известно только мужчинам!

* * *

Лучи яркого утреннего солнца, пробивавшиеся сквозь листву, разбудили Арианну. Она открыла глаза и сразу зажмурилась. Хотелось убедиться, что все это не сон. Она плохо понимала, где находится: почему вместо потолка у нее над головой листва. Солнце слепило, все тело ныло, а ноги были такие тяжелые, что даже не пошевелить.

Она приподнялась и увидела Марко. Мальчик спал, уткнувшись головой в ее колени. Почти рядом со своим лицом она обнаружила ступни Марты, чуть подальше — спящую дочь Антониетты, свернувшуюся калачиком. И все вспомнила.

Она села в повозке и осмотрелась. Слава богу, никого поблизости нет. Никто не обнаружил за ночь их укрытие. Она восстановила в памяти все: мучительное бегство, ужас, охвативший их, когда они услышали приближавшийся цокот копыт, выстрел и смерть. И дорогу в глухом мраке леса, где колеса то и дело натыкались на корни деревьев, проваливались в рытвины, соскальзывали на обочину, и требовались невероятные усилия, чтобы втроем вытолкнуть повозку на дорогу. Только мягкий стук копыт по пыли да негромкое звяканье сбруи немного утешали ее.

С содроганием припомнила она, сколько раз приходилось поспешно сворачивать в чащу леса, едва заслышав, что кто-то едет навстречу. Или тот страшный момент, когда лошадь вдруг заупрямилась и не захотела идти в лес, где они могли бы укрыться ненадолго и освободить бедное животное от оглоблей, потому что у него уже выбивалась пена из пасти.

Арианна сбилась с пути и пришла в отчаяние, что не может отыскать нужную проселочную дорогу, а когда наконец все-таки нашла ее, лошадь вдруг остановилась и упала. Сколько ни хлестали, животное отказывалось подняться. Тогда она велела Антониетте и Марте сойти с повозки, выпрягла лошадь и привязала к дереву, чтобы та отдохнула. Сами они вновь забрались в повозку. Арианна не собиралась спать, однако вскоре глубокий сон буквально сразил ее.

Но вот настало долгожданное утро, и все вокруг представлялось теперь тихим и безмятежным. Все утопало в зеленой листве, поблескивавшей в лучах восходящего солнца. Поблизости никого не было. Арианне хотелось есть. Она ослабела и обливалась потом. Это она-то, что совсем недавно могла спать только на шелковых простынях и пуховом матраце, провела всю ночь на соломе в жесткой повозке! Совсем как тогда, под островом Кретаччо, где пришлось спать на холодном каменном ложе. Как же это просто заявлять: «Не могу делать это, не могу делать то», когда живешь в полном комфорте. Но если вынуждают обстоятельства, человек может совершить все, даже невозможное. Может и убить. И она убила солдата, как ей казалось, словно в жутком сне. Она могла притвориться, будто ничего не произошло, но разве забыть когда-нибудь этот широко открытый рот, хватающий воздух?

Жмурясь от слепящего солнца, она посмотрела на спящих возле нее. Вгляделась в Марко и содрогнулась от ужаса. Мальчик так бледен и недвижен, что она даже подумала, не скончался ли он. Лицо совершенно белое, как у покойника, и под глазами глубокие черные круги. В страхе она даже не решалась прикоснуться к сыну, а выискивала в нем признаки жизни. Нашла. Грудь еле заметно вздымалась. Сын еще дышит.

Арианна встала в повозке во весь рост и, прикрыв глаза ладонью, осмотрелась вокруг. Вдали сверкали на солнце горы, и у их подножия, не очень далеко, блестело озеро. Открытие невероятно обрадовало ее. Она принялась трясти свою спутницу.

— Марта! Марта! — воскликнула Арианна. — Мы уже совсем близко. Смотри, озеро! Видишь, это Кампо деи Фьори, гора, что за нашим домом. Ну, ну, вставай! Помоги запрячь лошадь.

Она спрыгнула с повозки и закричала от боли. Она забыла про поврежденную ступню, а та жутко разболелась. Да и вообще она еле держалась на ногах — они у нее теперь совсем не такие, как прежде, быстрые и резвые, а словно одеревенели, как у жены старого Джузеппе. Мышцы, о существовании которых она и не подозревала, ныли от непривычного напряжения ночью, и малейшее движение причиняло ей боль.

— Хочу есть, — сказала дочка Антониетты.

— Посиди спокойно, — ответила Арианна, — а лучше поспи еще. Через несколько часов будем дома.

— Воды… — еле слышно попросил Марко.

— Нет у нас воды, сокровище. Постарайся потерпеть еще немного. Мама везет тебя домой, — она поцеловала его в лоб. Жара у малыша не было, но он очень ослабел.

— Да, конечно, — сказала Антониетта. — Несчастные создание не ели со вчерашнего дня. Вечером ведь нечего было есть. Что делать?

Арианна не ответила, только ласково погладила сына по голом. Мальчик с трудом открыл глаза, губы его распухли и потрескались от высокой температуры накануне.

— У нас ничего нет, Антониетта. Не будем терять времени, веди сюда лошадь.

Лошадь уже поднялась и щипала траву, но выглядела еще более тощей и слабой, чем ночью.

ВИЛЛА «ЛЕТИЦИЯ» [67]

Оресте с трудом шел им навстречу. Он сгорбился, и в его облике уже не осталось ничего от прежней энергии. На лице такой же страх, какой Арианна видела у миланцев в тот жуткий день, когда искала врача. Этот человек, спешивший к повозке взять детей, казался призраком старого преданного слуги. Марта молча следовала за ним, с ужасом оглядывая все вокруг.

67

От латинского слова Laetitia, означающего «радость, счастье, красота».

Графиня вошла в просторный вестибюль и сразу же поняла, что дом разграблен. Опрокинутое кресло в углу. На стенах ни одной картины, исчезла даже статуя, «которая стояла там, чтобы приветствовать Арианну», как любил говорить Джулио.

Ей показалось, будто она слышит голос мужа: «Люблю возвращаться сюда, в этот мой дом, прежде всего потому, что всегда рад видеть эту мою босоногую танцовщицу. Смотри, дорогая, видишь, сколько в ней счастья, сколько изящества в ее движениях!» Лицо Джулио светилось, когда он смотрел на скульптуру. А она, Арианна, ущипнув статую за нос, обычно говорила, надувшись: «Я ревную. Она слишком красива!» И Джулио отвечал: «Любовь моя, ты самое прекрасное творение на свете. И это она должна завидовать тебе!»

Глаза ее наполнились слезами. Джулио! Как его недостает! Его отняли у нее. И она не успела сказать ему, что он самый необыкновенный человек на свете! Всё, всё отняли у нее…

Она прошла в кабинет мужа, приблизилась к письменному столу. Вот тут Джулио каждое утро проверял с бухгалтером, как идут дела имения Бьяндронно. Здесь он принимал управляющего, отдавал распоряжения, кого-то хвалил…

Она положила руку на спинку кресла. Ей представлялось странным, что она должна занять место Джулио. Здесь словно еще хранилось его тепло, его улыбка. Около полудня она часто приходила сюда в своих шуршащих платьях сменить цветы в вазе. И вазы тоже не стало, украли и ее.

Арианна тяжело опустилась в кресло — очень удобное. Ей захотелось вспомнить Джулио сидящим тут, его жесты, и она прижалась щекой к столешнице, сожалея о своем легкомыслии. Пока они жили вместе, она совершенно не обращала на них внимание, не замечала и теперь не может припомнить, как он перебирал бумаги, как смотрел на управляющего и отдавал распоряжения слугам. Почему ей ни разу не пришло в голову понаблюдать за всем этим. Почему не запомнила его жесты, интонации, привычки? Какая же она глупая. Счастливое время упорхнуло, а она прожила его так, словно ему суждено было длиться вечно.