Сказки
Шрифт:
— Да что ты, дед? В своем ли ты уме? — сердито отвечает ему старуха. — Ну откуда нам с тобой детей взять на старости? Кто тебя тятей звать станет?
— Откуда — не откуда, а раз я хочу, так оно и будет!
Сказал и принялся всякие пустяки собирать. А бабка на него глядит да дивится. Собрал он что надо, и давай глину месить. Вымесил да из глины той девочку вылепил. На щечки два розовых лепестка налепил, из черной волны кудри сделал, а вместо глаз васильки в глину вставил. Вышла куколка — заглядение!
Увидела старуха, что дед затеял, стоит и посмеивается.
Взяла старая ту куколку, спеленала, колыбельку из корытца смастерила и давай ее качать, спать укладывать.
А куколка вдруг и говорит:
— А что мы, тятя и мама, не евши ляжем?
Остолбенели старики. Больше дед испугался. Он ведь своими руками куколку из глины вылепил, — откуда было у нее голосу взяться?
— Да, милая, — говорит. — Мы ведь не всякий день едим. Есть-то у нас нечего…
А старуха никак в себя прийти не может. Подошла к колыбельке, глядит на дочку нежданную да ладонью рот прикрывает.
— Отчего ты меня, матушка, не любишь? — говорит куколка. — На ручки не возьмешь, не приголубишь?!
Услышала это старуха и совсем растерялась. Взяла дочку на руки, к груди прижала, расцеловала, а у самой слезы из глаз катятся. Потом деду передает, а дед бабке, а она опять деду…
— Ну вот, так хорошо. — говорит девочка, — а только как же это голодными спать ложиться?
Стыдно старухе своей нищеты, да только ведь на нет, как говорится, и суда нет, — ничего не поделаешь.
— А чего это вы белую капусту, что в воде там лежит, не сварите?
А там, неподалеку, речка протекала. Только кому с того толк? Ни одной рыбешки в ней не было, одни белые голыши лежали.
— Как их варить, деточка? — говорит дед. — Не капуста это, камни речные!.. Их и молодые зубы не угрызут, а у нас с бабкой одни корешки да десны остались. Больше мусолим, чем грызем…
А она все нет да нет.
— Давайте попробуем, — говорит.
И так их девочка уговаривала, так просила, что старики меж собой так решили:
— Откуда дитятку наши дела знать? Давай, положим камни вариться, тогда и она увидит, что из них сваришь.
Затопила старуха печь, налила воды в горшок, а дед пошел камней набрать. Вот закипела вода, положила бабка в нее камни, сварила, да на деревянную тарелку опрокинула. Глядь, а камни-то мягкие, как картошка, да так вкусно пахнут! Никогда еще еда у стариков так не пахла. А тут, видишь, камни вареные запахли.
Ничего старики не сказали. Да и что же тут скажешь? Наелись сами, дочку накормили, да и легли спать. С тех пор не знали они больше о еде заботы. А у камней всякий раз другой вкус, какого дочке их с васильковыми глазами захочется.
— Что же вы до сих пор имени мне не даете? — спрашивает она как-то раз.
— И верно! — спохватились старики. — Как же это? Надо ей имя дать.
И назвали они дочку Славой. Уж такая была их Слава разумница, прилежная да рукодельница. Одно горе — не растет никак. Все такая же, как была, в дедову пядь, осталась. Видит
это дед и говорит ей:— Скажи мне, дитятко, как это так? Возможное ли это дело: знать ты все знаешь, а расти никак не растешь?
— Хочешь меня, батюшка, большой видеть? — спрашивает Слава. — Я об этом не подумала… Ну что ж! Если тебе так хочется, пусть будет по-твоему! Как пойдет дождик, сбрызни меня дождевой водицей.
Вот пошел как-то дождь. Брызнул дед на Славу дождевой водой, и стала Слава расти. Выросла за один день, сколько другие за десять лет.
— Хочешь, чтоб я выше стала? — спрашивает.
— Еще немножко, дитятко! До того гвоздика, что в дверном косяке забит.
— Будь по-твоему! — отвечает.
Выросла Слава, как деду хотелось. Такая ладненькая, стройненькая, такая красавица, глаз не отвести!
— Ну, теперь довольно?
— Довольно, довольно, дитятко!
Старик от радости ног под собой не чувствует. Краше их Славы нет во всей стране девушки. И пошла о ней молва повсюду, долетела и до царского дворца. А царь-то в ту пору как раз овдовел.
«Вот бы мне такую царицу!» — подумал он.
И решил царь Славу в жены взять. Сел он в карету, хлестнул кучер лошадей, и за три дня домчал царя до землянки стариков. А Слава только-только рубахи постирала, развешивает. Увидел ее царь, глаз с нее не сводит, и сам своим глазам не верит — такая она красавица.
— Ну, Слава, — говорит. — Видно ты счастливая! Радуйся! Не посмотрю, что ты мужицкого роду… Будешь моей царицей!
А Слава вовсе не радуется. Да и чему радоваться-то? Царь-то был старый, хромой и шепелявый.
— Царь-государь, — отвечает ему Слава. — Ищи себе царицу царского роду, а меня оставь с моими стариками!..
Обозлился царь. И чем больше Слава противилась, тем больше он распалялся, все за него идти уговаривал.
— Будет у тебя все, чего только твоя душенька пожелает! Будешь в золотых каретах кататься! Станут тысячи слуг тебе прислуживать.
А Слава и слышать не хочет. Побыл там царь сколько побыл, видит — стал народ собираться, над ним смеяться. Сел царь в карету и уехал. Только недалеко. Тянет его к Славе, да и только. Отъехал он, сколько отъехал, и приказал построить здесь, недалеко от дедовой землянки, дворец. Нагнали сюда землекопов, плотников, каменщиков. Не покладая рук работают, и растет дворец не по дням, а по часам… А царь то и дело к Славе бояр с подарками засылает. Только Слава ничего не принимает, все назад отсылает. Разгневался царь, приказал старика во дворец позвать.
— Послушай, дедушка, — говорит. — Отчего твоя Слава за меня идти не хочет?
Пожал дед плечами.
— Может, не по нраву ей пришлись, ваше величество! — говорит.
Рассердился царь пуще прежнего. Кричит, кулаками стучит. По старости от крику так раскашлялся, даже слеза его прошибла. Сладил царь с кашлем, да и говорит:
— Вот здесь, дед, тридцать вареных яиц. Отнеси своей Славе. Скажи, пускай на них наседку посадит, чтоб ей тридцать цыплят вывела. А не выведет, быть вашим головам там, где ноги стоят. И ее, и тебя казнить велю.