Скинхед
Шрифт:
– Здравствуйте, можно войти? - крупный мужик в форме, сидевший за столом, при виде меня, как-то неопределенно хмыкает и кивком приглашает присесть. У него рыжие усы и это еще больше придает ему сходства с тараканом. Мне мерзко и противно, да еще и в комнате пахнет протухшими овощами и гнильем.
– Иванов, значит? - он заглянул в бумажку, лежавшую перед ним.
– Так точно! - к четким ответам меня приучили в братстве.
– А звать тебя Артемом? - то ли спрашивает, то ли подтверждает он, пристально разглядывая меня и, не дожидаясь ответа, продолжает: - Че хулиганишь?
– Да я не хулиганил. Так, подрался.
– Ну, пацанам драться не зазорно, хороший фингал, что первый орден. И он,
– У какого Михаила? - я на мгновение опешил, а потом выпалил. - Вы имеете в виду Учителя?
– Пускай будет Учитель, - мент опять хмыкнул. А я молча злюсь на себя: вот идиот - надо бы в таких случаях называть Учителя как принято, по имени-отчеству… - Молчишь? Ладно, можешь молчать и дальше, но я должен проинформировать твоих родителей.
– Не надо информировать родителей, - я чувствую, что у меня против воли в голосе зазвучали просительные нотки. Как у первоклашки…
– С дагами базарили?.. - вот тут он скорее утверждает, чем спрашивает, и я, как бы соглашаясь, опускаю голову.
– Ну, и я дрался в молодости, с кем не бывает, - усмехается мент. - Давай пропуск, подпишу, чтобы выпустили, а в будущем будь поаккуратнее. Ты меня понял?
– Понял, - на сердце отлегло и мент сразу смотрится иначе, ясноглазый, с хитринкой мужицкой, нашенской. Русский, одним словом.
– Знаешь, что значит поаккуратнее? Это значит не попадаться! - Не знал, если правду говорить, но теперь буду знать. - Ладно, бери пропуск и вали отсюда, пока я добрый.
Ясно, что не стоит злоупотреблять милицейским доверием. На улице вдыхаю полной грудью весенней свежести воздух. Ну что? Отделался, можно сказать, легким испугом. И как всегда, спас Учитель. А менты видно его знают, уважают. Запомним и это! А теперь - в клуб. Пора разобраться, как так получилось, что наши смылись, можно сказать, бросив меня на произвол судьбы. Приступ страха после милиции сменяется приступом голода. Бутерброды с колбасой, перехваченные в ближайшем гастрономе, что мертвому припарка. Бабуля сейчас наверняка наготовила целый котел пельменей. Но мне сейчас не до бабушкиных пельменей. К тому же бабуля, почище любого участкового фиксирует время ухода и возвращения домой. И аккуратно информирует мать: что да как. Пока старушка не появилась, мать не знала, во сколько я домой прихожу, а раз не знает, то и не нервничает. Ей сейчас и переживать нельзя. В общем, пельмени подождут. Что я за мужик, если голод перебороть не могу? А живот-то ворчит и с моими идейными доводами не согласен. Мне перво-наперво разобраться в клубе надо бы. И начинать надо с Даньки. Он в раздевалке:
– О, привет, брат, - он здоровается со мной так, словно ничего и не произошло.
– Привет, Данила! - я пристально вглядываюсь в него, он отворачивается и начинает натягивать футболку. - Ничего не хочешь объяснить?
– А что я должен объяснять? - он выглядит так, как будто ни в чем не виноват.
– А то, как вы оставили меня и смылись вчера? Не тема для обсуждения? - мне хочется послать его по известному общероссийскому адресу как никогда.
– А что ты ко мне пристал? Мог бы и других пораспрошать, - и он недобро усмехается.
– Ты за старшего был там. И лично я надеялся, что ты подашь пример как надо держаться. И уж никак не ожидал, что дашь первым деру, - я с презрением отворачиваюсь, чтобы не видеть растерянности того, кто еще недавно мне казался лучшим из братьев.
– Ну, ты, говори да не заговаривайся, - Данька тоже начинается заводиться. - А то я сейчас не посмотрю, что ты в любимчиках у Учителя ходишь, и так тебя отделаю, что вчерашнее тебе легким массажем покажется.
– Махаться я с тобой не буду, за это можно и из братства вылететь. Не для того я клятву
давал. А раз я любимчик Учителя, то мне ничто не помешает рассказать, как все было, - честно говоря, я не собирался кляузничать, а вот припугнуть Данилу не мешало, авось не по совести, так хоть из трусости извинится.– Валяй, только знай, что и мне есть, что рассказать о тебе, так что - вперед и с песней. А потом мы посмотрим, как Учитель отреагирует на то, что его любимчик любовь с полукровкой развел, - Данька поверх футболки натягивает свитер с символикой очень напоминающую ту, что горит у меня на запястье.
– Это кто полукровка? - у меня аж в ушах от такой наглости шумит.
– Ой, вот только не надо корчить из себя невинность. Тоже мне святая простота, а то ты не знаешь, что мамаша у твоей любимой Ирочки с Кавказа. Не то армянка, не то азербайджанка. Ну, тебе-то лучше знать, а по мне большего паскудства трудно представить, - и он со злорадной ухмылкой смотрит на меня.
– Врешь, ты все! Врешь! - у меня в глазах пляшут красные круги.
– А ты у нее сам спроси, тогда и посмотрим, кто прав, а кто - нет! - и он покидает раздевалку, оставив меня. Состояние пустоты и горечи - вот два слова, которыми я могу объяснить, что творится у меня на душе. Как после удара под дых опускаюсь на скамью, наступает абсолютная тишина, я слышу собственное дыхание и ничего более. Это и есть, наверное, полное одиночество, о котором я до сих пор только в книжках читал. Ничего не соображая встаю, и медленно плетусь к выходу из клуба. Со мной кто-то из ребят здоровается, но я не могу заставить себя ответить. Мне кажется, что у меня нет права находиться здесь. Неужели и тут я стану чужим? На улице сбрасываю оцепенение - мне немедленно надо ее увидеть. Все более ускоряю шаг, и не замечаю, что уже почти бегу. Этот безумный кросс прерывается перед неожиданно возникшим препятствием - ее блоком. Подниматься не хочу - боюсь, что не совладаю с собой. Набираю ее номер, а в голове бьется только одна мысль: пусть это будет не правдой. Господи, пожалуйста, пусть это будет не правдой.
– Ира, спустись вниз, это срочно, - и я даю отбой.
Через минуту она во дворе. На ней джинсы и какая-то смешная маечка, простая и необыкновенно красивая.
– Артем, что-то случилось с Надеждой Артемовной?
– Нет, с мамой все в порядке, - я говорю также как в клубе короткими рубленными фразами.
– Ой, у тебя такой голос был, совсем чужой. Я даже испугалась и сама не знаю с чего.
Она действительно взволнована. Я молча всматриваясь в ее лицо. Откуда-то издалека слышен ее тонкий голос:
– Артем, что же все-таки случилось? Скажи мне…
– Ира, пообещай мне, что сейчас ты скажешь мне правду, о чем бы я не спросил!
Разумеется, я смешон в своей нелепой позе, со сжатыми кулаками, свирепым лицом. Но что с того?
– По-моему, я знаю, о чем ты хочешь спросить меня, можешь быть уверен, что отвечу честно, - она смотрит, не отрываясь, мне прямо в глаза. Такой взгляд не может лгать.
– Это правда, что ты не русская? - затаив дыхание, я жду ответа.
– У меня папа - русский, выходит я - русская, но мама у меня азербайджанка. Увы, я не могу похвастаться чистотой крови, - последние слова она произносит с нескрываемым вызовом. Какого черта! Нашла, чем гордиться!
– Как ты могла? Ты скрыла это от меня? Ты же знала, как это для меня важно! - я в бессилии опустил руки.
– Артем, ты самый важный для меня человек. Я и представить себе не могла, что ты придаешь этому какое-то сверхъестественное значение. Важнее любви нет ничего, все остальное глупо и неважно, - она пытается взять меня за руку, я отшатываюсь. - Ах, я и забыла - я ведь из низшей расы. Мне противопоказано дотрагиваться до тебя? Недостойна вашей любви, молодой человек. Извините…