Склепы I

– Я взял меч и добил несчастное животное. Финтом таким, красивым. Как Бруцвик учил. Голову с плеч!

– Странно, что Чигара тебя теперь недолюбливает, да?

– Милосердие, понимаешь? Я не хотел красоваться, ничего такого, просто… Само собой так получилось.

– И…

– Атилла подарил мне этот меч. Не знаю. То ли ему понравилась моя решительность, то ли он не хотел, чтобы его сын когда-либо касался этого страшного оружия. Не знаю. С этим мечом я потом сбежал из города. Потом присоединился к Лебединой Дружине. Все, конец истории.

– Постой. Почему ты назвал меч Кларой?

– Мне просто нравится это имя.

– Собаку ведь не Принц звали, да? Ты это выдумал, ее звали…

– Да заткнись ты уже.

– … Кларой?

– Нет. Я же говорил, что ты ничего не поймешь? – пробормотал Барриор. – Говорил же?

– Много воевал? – сменила тему Колцуна.

– Ага. В Мюръ, Бревалле-Нойде, Блаширхе, Оскир. Все эти битвы прошел. Бились мы так: самые храбрые и умелые стояли в первом ряду, потом – по убыванию и храбрости и, знаешь, умелости. Всего пять рядов пехоты.

– А ты в каком ряду стоял?

– Бестактный вопрос.

– В пятом?

– Да.

Барриор еще больше помрачнел и, к удовольствию Ноктича, с удвоенным энтузиазмом налег на вино. Со стороны помоста зазвучала скрипка. Мелодия кружилась в неспешном ритме опадающих листьев и парящих черных птиц, словно вырезанных ножницами на гладкой ткани неба; каждая нота как темное откровение.

– Хорошая песня. Мы с братишкой Люцем частенько под нее выпивали. За этим самым столом. Пили, как сволочи, бывало, – сказал Барриор, проводя пальцами по вырезанным на столе двум буквам.

– Ты поэтому этот стол выбрал?

– Пили, как сволочи, – подтвердил он и, видимо, решил, что на сегодня с него хватит.

Колцуна едва успела убрать миску с остатками гульгуляша, когда на это место шлепнулось лицо великого воина Барриора Бассорба.

***

Несмотря на все смехотворное франтовство наемников было в них что-то отталкивающее, что-то болезненно чужеродное. Улыбки как зияющие раны, в дыхании чудятся нотки падали.

Чигара, по приказу отца взявший на себя обязанности кастеляна, выделил дружинникам комнаты в северном крыле особняка, потом проводил их в общую трапезную. Вечерело, поэтому слуги подали холодные остатки обеда – Вокил никогда особо не заботились об изысканности блюд или грамотной сервировке, оставив эти глупости выскочкам Дуло. Их пища была проста и безыскусна.

На стенах Трапезной, словно напоминание о не знающей промаха руке дарителя, висели черные медвежьи шкуры и желтые оленьи черепа. Кроме них единственным украшением была картина с всадником на боевом туре. Великанских размеров зверь, как и его наездник, был облачен в бронзовые латы. Лак, покрывавший картину, шелушился от старости и походил на крокодилью кожу.

У всадника не было правой стопы. Кроваво-красная шпора, которой он подгонял зверя, была надета на культю.

– Экое кошмарное чудовище! – сказал тот, кого называли Удивительно. На его уродливом, покрытом оспинами лице сияли небесным светом нежные глаза, в окружении пушистых, как у девицы, ресниц.

Чигара посмотрел на Удивительно с презрением. Конечно, как же, этот наемник, как и остальные, трусливо прятал свой мнимый недостаток за другим уродством – неестественной, павлиньей вычурностью. До обеда он скрывал свое лицо под полумаской из меди и золота, изукрашеной травлеными кислотой узорами и драгоценными камнями; снизу нее, прикрывая нос и губы и шею, висела кольчужная вуаль. Какой позор.

– Сила лордов Вокил, – сказал Чигара, кладя на стол свою культю, – в преодолении рамок, навязанных нам природой.

– Лод, – вмешался усатый, тот, кого звали Золотым Сердцем. – Он не хотел обидеть ни вас, ни, конечно, великий клан Вокил. Его замечание относилось, конечно же, к этому эээ…. этому большому быку на катине.

– Сила и упрямство боевых туров древности, – продолжал Чигара, не отрывая взгляда от Удивительно, – заключена и в нашей крови. Если вы это имели в виду под чудовщиностью, то да, мы – чудовищны, ибо остаемся храбрыми воинами с любыми, самыми разрушительными увечьями, и Близнецы одаряют нас ими только ради того, чтобы мы могли возвеличить в битве свою и их славу.

И Чигара замолчал, ожидая, когда и эхо и смысл его речей дойдут до этих клоунов. К его ужасу, Удивительно только подмигнул ему небесно-синим глазом и снова принялся за холодный гульгуляш. Остальные и вовсе оставили его слова без внимания. Чигара с горечью подумал, что сразу должен был бросить женолюду вызов, но сейчас момент упущен. Сейчас это будет позором и ребячеством, смехотворной выходкой обиженного мальчишки.

– Так-так-так, молодой лорд, – раздался слабый голос и все разом повернулись к двери; даже самый чуткий из них не услышал шагов постороннего.

В трапезную вошла низенькая благообразная старушка: в теплой шали на согнутых возрастом плечах и склоненной голове, в длинной, до пола, накидке; в руке трость из отполированного черного дерева. В помещении, посвященном мужчинам, победам и мрачной славе Вокил, она выглядела, как воробей, залетевший случайно в медвежью берлогу, и чуть не врезавшийся в ее хозяина.

– Так-так-так, молодой лорд, – повторила она и засеменила к столу. – Где ваши манеры? Разве так принято встречать дорогих гостей? Разве этому я вас учила? Я не стану говорить ни слова о еде, ни слова о сервировке стола. Но хотя бы потрудились зажечь свечи! В такой темноте и ложку мимо рта пронести можно.

Наемники, не чуждые галантности, начали было вставать, но старушка остановила их взмахом трости.

– Не утруждайтесь, господа, а то потом стыда не оберетесь, хе-хе. Я всего лишь служанка. Нянька семьи Вокил вот уже… сколько лет? Пятьдесят? Шестьдесят?

Чигара жутко покраснел, вмиг оказался около старой няни, взял ее за руку и почтительно, но непреклонно начал подталкивать обратно к двери. Старушка, кажется, потерялась в воспоминаниях.

– Пятьдесят? Шестьдесят? Больше? Чигара, ты выпил горячего молока на ночь?

Чигара мучительно ждал взрыва издевательского хохота, но за спиной стояло гробовое молчание.

– Идем, идем, – пробормотал он. – Я провожу тебя.

– И пусть не твердят тебе, что тебя вскормила росомаха! – вдруг звонко крикнула няня и воинственно потрясла тростью в воздухе, ее мысли потекли по новому руслу. – Что за чушь! Я сама нашла тебе кормилицу! Первоклассное женское молоко!

Чигара, сгорая от стыда, наконец вывел старушку из трапезной. Наемники молча переглянулись. Удивительно поскреб изъеденную оспой щеку, смущенно кашлянул, но ничего не сказал.