Скромный герой
Шрифт:
— Он замаскировался: надел какое-то пончо, а на голову — капюшон паломника, чтобы никто его не узнал. И разумеется, был полуживой от страха, — улыбаясь, вспоминал Ригоберто. — От паники этот негр побелел. Именно побелел, Лукреция, сущая правда. Гиены преследуют его днем и ночью, я не мог представить, что ему придется так туго.
Сначала они прислали к Нарсисо своего адвоката — точнее сказать, говорливого крючкотвора, — чтобы подкупить. Если Нарсисо придет в суд и заявит, что начальник силой принудил его выступить свидетелем на своем бракосочетании и что, по его мнению, в день свадьбы Исмаэль Каррера вел себя неадекватно, тогда шофер получит вознаграждение в сумме двадцати тысяч солей. Когда негр ответил, что обдумает это предложение, но в принципе предпочитает
— Ему ничего не оставалось, кроме как снова спрятаться, — добавил Ригоберто. — К счастью, у него есть друзья и родственники по всей Чинче. А Исмаэлю крупно повезло, что этот негр — самый честный и преданный человек на свете. Несмотря на весь его перепуг, я сомневаюсь, что этой паре подонков удастся его сломить. Я выплатил Нарсисо его жалованье и оставил еще немного денег — так, на всякий случай, на непредвиденные расходы. Эта история с каждым днем все больше закручивается, любовь моя.
Дон Ригоберто потянулся в кресле и зевнул; пока донья Лукреция готовила ему лимонад, он рассеянно смотрел в окно на залив Барранко. Вечер выдался безветренный, в небе кружило несколько дельтапланеристов. Один пролетел так близко, что дон Ригоберто даже рассмотрел его лицо под шлемом.
Что за напасть! И надо же было этой истории приключиться именно теперь, когда он только что ушел на пенсию; Ригоберто надеялся, что это время будет заполнено отдыхом, искусством и путешествиями — иными словами, чистым наслаждением. Но в жизни никогда не выходит так, как задумано, — это правило не знает исключений. «Никогда не предполагал, что дружба с Исмаэлем доставит мне столько проблем, — подумал Ригоберто. — А уж тем более — что ради нее придется пожертвовать моим уголком цивилизации». Если бы на небе столицы появилось солнце, это был бы ее волшебный час. Точнее, считаные минуты абсолютной красоты. Огненный шар погружался бы в море вон там, на горизонте, за островами Сан-Лоренсо и Фронтон, поджигая небо, румяня облака, и на несколько минут возникла бы картина — одновременно спокойная и апокалипсическая: перед приходом тьмы.
— Что ты ему сказал? — Донья Лукреция присела рядом с мужем. — Бедный Нарсисо, как же он вляпался за одну только привязанность к своему хозяину.
— Я попробовал его успокоить. — Дон Ригоберто наслаждался вкусом холодного лимонада. — Велел, чтобы он не боялся, что ни ему, ни мне ничего не сделают за то, что мы выступили свидетелями на свадьбе. Что в наших поступках не было ничего незаконного. И что Исмаэль выйдет победителем из схватки с гиенами. Что все нападки, все бахвальство Мики и Эскобиты не имеют под собой никакого юридического основания. Что если это его успокоит, пусть он обсудит дело с адвокатом из Чинчи, которому доверяет, а счет пускай присылает мне. В общем, я сделал все, что мог. Нарсисо — очень стойкий человек, и — повторяю тебе — этим стервецам с ним не справиться. Но сейчас из-за них у Нарсисо большие неприятности, это уж точно.
— А нам что, легче приходится? — вздохнула донья Лукреция. — Признаюсь, с тех пор, как началась эта свистопляска, даже я побаиваюсь выходить на улицу. Все только и спрашивают меня об этой парочке голубков, как будто их свадьба — самое важное событие в Лиме. Мне стало казаться, что в нашем городе каждый житель — журналист. Ты не представляешь, как я их ненавижу, когда слушаю или читаю все их глупости и нелепицы.
«Она тоже напугана», — понял Ригоберто. Его супруга улыбалась, но он явственно различал бегающий огонек в ее глазах и беспокойство, проявлявшее себя в привычке то и дело потирать руки. Бедная Лукреция. Она лишилась не только долгожданной поездки в Европу. Добавилась еще и эта скандальная история. Старый Исмаэль продолжает свое медовое путешествие по Европе и не дает о себе знать, а в это время в Лиме его сыночки до невозможности портят жизнь Нарсисо, ему самому и Лукреции, да и в страховой компании все
донельзя возбуждены.— Ригоберто, да что с тобой? — изумилась донья Лукреция. — Кто в одиночку смеется, свои грехи вспоминает.
— Я смеюсь над Исмаэлем, — объяснил Ригоберто. — У него как раз заканчивается медовый месяц. А дедушке уже за восемьдесят! Я проверил: ему действительно столько лет. Chapeau![48] Понимаешь, о чем я, Лукреция? С такими дозами виагры его мозг иссохнет — и заявление гиен о старческом слабоумии окажется правдой! Наверняка его Армида — сущая бестия в постели. Она его высушит!
— Не будь пошляком, Ригоберто, — притворно оскорбилась Лукреция и тоже рассмеялась.
«Хорошая мина при плохой игре», — с нежностью подумал Ригоберто. В эти дни его жена не выказывала никаких признаков слабости, а ведь бессовестная кампания близнецов шла полным ходом, дом наполнялся судебными и полицейскими повестками и дурными новостями, худшей из которых была следующая: близнецам при помощи грязной игры удалось запустить в страховой компании разбирательство по поводу пенсии Ригоберто. Да, Лукреция горячо поддерживала его решение не поддаваться шантажу гиен, сохранять верность начальнику и старому другу.
— Единственное, что меня беспокоит, — это что Исмаэль нам до сих пор не позвонил и ни строчки не черкнул, — заметила Лукреция, прочитав мысли супруга. — Тебе это не кажется странным? Он вообще представляет себе, какие напасти на нас обрушились по его вине? Знает, что происходит с беднягой Нарсисо?
— Он все знает, — заверил Ригоберто. — Арнильяс держит его в курсе. По словам адвоката, они общаются каждый день.
Доктор Клаудио Арнильяс, проверенный годами адвокат Исмаэля Карреры, теперь сделался посредником между Ригоберто и его бывшим шефом. Он передавал, что Исмаэль и Армида путешествуют по Европе и очень скоро вернутся в Лиму. Адвокат уверял, что весь план сыновей Исмаэля (расторжение брака и получение от страховой компании свидетельства о недееспособности и старческом слабоумии Исмаэля) обречен на грандиозный провал. Исмаэлю достаточно будет просто появиться в Лиме, пройти надлежащий осмотр у врачей и психологов — и обвинения его сыновей рухнут под собственной тяжестью.
— Но если так, доктор Арнильяс, я не понимаю, почему он до сих пор этого не сделал, — воскликнул Ригоберто. — По Исмаэлю этот скандал бьет куда больнее, нежели по нас.
— Хотите, чтобы я вам объяснил? — оживился доктор Арнильяс. Лицо его приняло макиавеллическое выражение, большие пальцы он засунул под подтяжки редкостной расцветки. — Потому что он хочет, чтобы близнецы продолжали растрачивать то, чего у них нет. Денежки, которые они занимают тут и там, чтобы платить своей армии сутяг и крючкотворов, кормящихся при суде и при полиции. Этот ход господин Каррера просчитал как надо. Теперь вам ясно?
Дону Ригоберто теперь было замечательно ясно, что ненависть Исмаэля Карреры к его сыновьям-гиенам с того самого дня, когда он узнал, что они ждут не дождутся его смерти, превратилась в беспощадную болезнь. Прежде он ни за что бы не поверил, что Исмаэль, такой миролюбивый, способен на подобную мстительность, тем более по отношению к собственным детям. Неужели и Фончито когда-нибудь возжелает смерти отца?
— А кстати, где сейчас наш мальчуган?
— Он ушел вместе с Курносым Пессуоло, думаю, что в кино, — ответила Лукреция. — Ты не заметил, что вот уже несколько дней, как он стал выглядеть лучше? Как будто позабыл про Эдильберто Торреса.
Да, Фончито уже около недели не встречался с этим загадочным персонажем. По крайней мере, так он сам говорил, а Ригоберто до сих пор не слышал от своего сына ни единого лживого слова.
— Из-за всей этой суматохи мы лишились долгожданного путешествия, — вздохнула донья Лукреция, внезапно погрустнев. — Испания, Италия, Франция. Как жалко, Ригоберто. Я об этом давно мечтала. И знаешь почему? Во всем виноват ты. Ты, словно маньяк, расписывал мне это путешествие во всех подробностях. Походы по музеям, на концерты, в театры, в рестораны. Ну что ж, ничего не попишешь, как-нибудь переживем.