Скверна

Игнис донес Бетулу, которая уткнулась носом ему в плечо, до постоялого двора быстро. Улицы города не были пустынны, на них кипела какая-то непонятная на первый взгляд жизнь, которая прояснилась только к концу этого переноса спящей девчонки от реки к отдельной комнатке на третьем этаже постоялого двора. Город жил проездом и проходом через него путников. Наверное, только со стороны гор путники были редкими гостями Ультимуса, а с юга или севера их было предостаточно. Поэтому и мест на постоялом дворе, кроме закутка под крышей, не оказалось. Хозяин, безбородый ханей, который сносно изъяснялся по-атерски, сокрушался тому, что столь нежное существо, как то, что нес на руках Игнис, утомилось в долгом пути, и извинялся, что так высоко приходится подниматься; места в городе мало, строиться можно только в высоту. Зато он же и не думал интересоваться у Игниса, откуда тот пришел и куда направляется. Задавать такие вопросы, скорее всего, было не принято. Игнис уложил Бетулу на топчан, заказал в комнату еду, пару ведер теплой воды, лег на соседний топчан и задумался о том, что услышал от девчонки. Теперь ему казалось, что он знает Бетулу и понимает ее меньше, чем тогда, когда нес ее на руках с поганого корабля. Что она хотела ему сказать? О каком человеке, что ждал Игниса в Ультимусе, пыталась поведать? Что за чужая магия стояла за ним? Что за подарок он готовит Игнису? Отчего будет тяжко ночью? И почему Бетула не поет? Ведь она собиралась петь?

Игнис поднялся, подошел к топчану Бетулы, прислушался. Песни не было слышно. Девчонка дышала ровно, но как будто спала. Во дворе послышались шаги. Игнис прислушался, схватился за рукоять кинжала. Голос служки попросил разрешения войти. Через минуту в комнате стараниями двух помощников хозяина постоялого двора оказался поднос с едой, полмеха легкого вина и два ведра теплой воды. Мальчишки-подносчики с веселым смехом застучали босыми пятками по лестнице, и тогда Игнис наконец услышал пение.

Пела Бетула. Но звук, едва различимый звук, который больше напоминал дрожь, гудение колокола, которое ощущается только пальцами, исходил как будто не от нее. Он рождался в воздухе. Гудело все – стены, пол, потолок, сумрак, наполняющий закуток под крышей, трепещущий огонек сальной свечи, вода в ведрах, неровные стекла в крохотном оконце, стекла, которые становились чернее с каждой минутой, сверток, который остался лежать на полу, и сам Игнис – с макушки до кончиков пальцев. В какое-то мгновение Игнису показалось, что он не сидит на табурете у топчана Бетулы, а парит в воздухе. И она парит в воздухе, потому что от этого гудения воздух стал густым и вязким. И двигаться в нем можно только медленно. И падать – медленно. Так медленно, что невозможно удариться. И он упал на ее топчан, а она, которая парила под потолком, опустилась на него, чтобы стать к нему так близко, как только могла. И в это мгновение Игнис наконец понял главное, что вот это хрупкое, тонкое, сильное и беспомощное существо из тех теней, что были прежде всего. Прежде гор, морей и равнин. Прежде лесов и степей. Прежде птиц и зверей. Прежде человека. Прежде Лучезарного, Семи Звезд и Бледной Звезды. И даже прежде Энки и тех, кто стоял рядом с ним. И что она появилась примерно в одно время с теми, кого Окулус, не решаясь углубляться в то, что непонятно ему самому, обозначал странными именами – Абзу, Тиамат, Лахму, Лахаму и еще какими-то, вызывающими такое же гудение, как эта песня, раздающаяся не из горла Бетулы, но из ее груди. И еще он понял, что она со всей своей силой слабее не только его, но и слабее тонкого цветка, выросшего на дороге и обреченного на гибель под первым же каблуком.

– Будь… – прошипела, изогнувшись, приблизившись губами к его уху, стиснув своим естеством его плоть, Бетула. – Будь стоек. Слушай, всегда слушай, слух – главное. Слушай. Но не теперь. Теперь я за тебя. Не бойся. Я справлюсь. Ты, главное, прячь то, что в тебе. Старайся. Потом будет легче. Оно само будет прятаться.

Острие черного клинка вышло из ее груди так, словно собиралось в движении пронзить и ее, и его. Но оно вышло медленно. Очень медленно. И алая кровь Бетулы на этом клинке тут же обратилась прозрачным древесным соком, загустилась до янтарной смолы, а вслед за этим короста, ржа начала поедать сталь. Вот острие затупилось, лезвие выщербилось, ржа посыпалась, обращаясь еще до груди Игниса вялым яблоневым цветом, и рана в груди Бетулы затянулась, блеснув каплей все той же яблоневой смолы.

– Вот видишь? – прошелестела Бетула, наклоняясь, прижимаясь к Игнису, и через ее плечо он увидел искаженное ужасом женское лицо убийцы, которую скрутили древесные побеги и теперь стягивали подобно петлям гигантской змеи в неразличимый кокон. – Я справлюсь. Ты возьмешь мой меч, и пока он будет с тобой, я буду с тобой. Но если даже ты лишишься его, я останусь в тебе. Прощай. Мы увидимся не скоро. Если еще увидимся.

Игнис пришел в себя утром. Комната была пуста. Дверь заперта, только створка оконца болталась на петлях. Платье Бетулы и платок Моллиса лежали на чреслах Игниса. Он поднялся, оделся, потрогал рукой воду, словно не мог поверить, что миновала целая ночь, но вода уже остыла. И еда остыла, хотя и не потеряла вкус. Стены, потолок с ребрами стропил не несли на себе и следа от ночной ворожбы. Не было и следа от ночной убийцы. Разве только исчезла паутина в углах, и дерево казалось не старым и рассохшимся, а молодым. Во всяком случае, капли смолы на брусьях блестели. Игнис вспомнил о видении, посмотрел на собственную грудь и увидел полоску засохшей смолы как раз там, где к нему прикасалась грудью Бетула. Что-то впилось в босую ногу. Принц наклонился и поднял уже знакомый перстень. Камень на нем едва заметно помаргивал. Игнис глубоко вздохнул и закрылся, погасил то, что таилось в его груди. Затем он развернул сверток на полу. В нем оказался меч. Его рукоять была выполнена точно так, как он любил, на полтора хвата с выступом на трети от яблока эфеса, яблока, которое на этом мече скорее напоминало комок переплетенных, глянцевых черных корней. Рукоять покрывала как будто кора ветлы, но кора гладкая, и привычные трещины на ней не мешали хвату. А сам клинок… Игнис погладил простые, словно склеенные из желтой, с ободранным верхним слоем, бересты ножны, удивился их гладкости и потянул за рукоять. Изогнулась двумя отшлифованными сучьями гарда, показался клинок.

Удивление, смешанное с болью, ухватило его за сердце. Клинок был великолепен. Он совпадал с той длиной, к которой привык Игнис, и отбалансирован был точно так же. Заточка, если так можно было говорить о тончайшей деревянной кромке, была идеальной. Лезвие тянулось тонкими волнами, подсказывая, что Бетула оставила принцу не простой меч, а изысканный фламберг. Почти такой же, с какими сражались когда-то этлу в битве у Бараггала. Правда, те фламберги были длиннее и выполнены из стали. Игнис видел обломки в оружейной Лаписа. А этот… Принц погладил клинок. Вместо сплетения слоев стали перед ним было сплетение древесных волокон. Игнис нашел на полу кинжал, вздохнул и несильно ударил стальным лезвием по деревянному у гарды. Дерево было рассечено на палец.

– Прости, Бетула, – прошептал Игнис, убрал поврежденный подарок девчонки в ножны и стал одеваться. Через полчаса, с мешком и мечом на спине, с перстнем на пальце и двумя кинжалами на поясе, он вышел в город. Присутствия чужого, о котором говорила Бетула, он не почувствовал. Еще через час, посидев в трактире, который располагался напротив ратуши, Игнис узнал из разговоров, что в Анкиде творятся чудные дела. Узнал, что война на севере уже началась или вот-вот начнется, что северные разбойники вконец обнаглели и вполне могут добраться до Галаты, вот только что толку наниматься в галатское войско, жалованье плохое, а добычи нет, потому как война пока еще не добралась до Галаты, да и лучше бы не добиралась никогда. Конечно, можно пойти в вольные охотники, сбор завершается как раз сегодня, а они отправляются в виде доброго послания галатского короля на помощь Махру и Касаду, но кто ж туда возьмет? Там требуются ушлые мечники и всадники, потому как добывать славу для галатского короля им придется на чужой земле, да еще в самом жару. Не каждого берут, не каждого. Да и жалованье тоже не очень, вся надежда на трофеи и прибытки в схватках. Так ведь где прибытки, там и убытки! Вон у главного охотника нынешнего отряда и у самого обрубок вместо левой руки.

Игнис уже собирался отставить остывшее вино с пряностями, но разговор зашел о степняках, о которых тоже забывать не следовало. А затем перекинулся и на Ардуус, который вдруг стал великим, обратил все атерские, да и араманские королевства и княжества в свои герцогства, а то, которое закорячилось, вообще прихлопнул. Во всяком случае, все семейство короля Лаписа перебито, и кто это сделал, разбойники, заговорщики какие или соседи из Кирума, так и неизвестно.

В полдень, придя в себя от услышанного, Игнис медленно пошел к шатрам. У самого дальнего из них он и нашел однорукого седого воина, который назвался лигурром Волуптасом, прижал обрубком левой руки меч, которым он упражнялся, разгладил седые усы и окинул принца презрительным взором.

– Чекер, значит? Асаш? Но по-чекерски не говоришь. Говоришь по-атерски, по-лигуррски и по-каламски? Годится. У нас все говорят по-лигуррски и по-каламски. Если, конечно, ты нам подойдешь. Откуда ты? С острова Сепу? Разве там не всех еще чекеров вырезали? Или твои родители были последними? Впрочем, мне плевать, откуда ты. Выходим сегодня. Нас, вместе со мной, одиннадцать. Хочешь быть двенадцатым? А с бабой справишься? Что у тебя за спиной? Деревянный меч для упражнений? Так доставай, деревяшка подойдет, а то ведь наша баба может и посечь тебя, если сталью будешь размахивать. Вискера! Бери палку, иди сюда!

Бабой оказалась невысокая, крепкая женщина лет двадцати пяти. Хотя, если бы Игнис разглядел только ее глаза, он бы дал ей все пятьдесят. Но ее лицо, ее формы, ее стать, которая угадывалась даже сквозь лигуррские порты и куртку, говорили только об одном – ей не просто двадцать пять, а те самые двадцать пять, которые встречаются на сотни тысяч подобных не более одного раза. Она была не просто красива, она была невозможно красива. Она сшибала с ног, только приблизившись и показавшись. Игнис сглотнул горечь, которая стояла на языке. В другое время он, пожалуй, зашатался бы от восхищения… Но теперь… Теперь он смотрел на Вискеру и видел отца, мать, братьев и сестер. Игнис закрыл глаза, запах Бетулы все еще был с ним.

– Ничего себе, деревяшка, – хмыкнула Вискера. – Только изящество резьбы по дереву не прибавляет умения. Сражайся.

У нее в руке была обычная палка. Игнис согнул колени, перехватил рукоять меча Бетулы. Все-таки он был очень удобен, очень. Жаль, что оставался игрушкой, но… Но зарубки на деревянном лезвии не было. Куда она делась?

Вискера напала мгновенно, Игнис едва успел уклониться. Взмахнул мечом, почти достал ее, повернулся вокруг себя, пропуская очередной ее выпад, поймал ее удар гарда в гарду, уперся глазами в непроглядный черный взгляд.