След Полония
Шрифт:
— Но ведь это могло бы стать достаточно эффективным средством давления на переговорах с союзниками, не так ли?
— Да, пожалуй…
Вот уже второй час отставной генерал-майор восточногерманской разведки Эгон Шмидт говорил с посетителем либо о том, что интересовало его самого, либо о том, что легко можно было прочитать на страницах газет и журналов, очень ловко и профессионально уходя от ответов на те вопросы, которые почему-то расценивались им как потенциально опасные.
Юный Эгон, студент математического факультета, был призван на военную службу в конце сорок первого и почти сразу же, вместе со своей артиллерийской батареей, оказался на подступах к советской столице. Долго мерзнуть в
В лагере, благодаря усилиям сотрудников НКВД и специально обученных военнопленных-коммунистов, он, как тогда говорили, прозрел и вполне осознанно встал на путь борьбы с германским нацизмом. После того как Эгон Шмидт прошел курса диверсионной подготовки в горьковской разведшколе, его несколько раз забрасывали в глубокий немецкий тыл, и за успешное выполнение заданий Центра он даже был удостоен двух орденов Красной Звезды.
После того как союзники общими усилиями раздавили фашистскую гадину в ее собственном логове, товарищ Шмидт некоторое время проработал с оккупационными властями, занимаясь розыском скрывшихся от правосудия военных преступников и активных функционеров НСДАП. А затем, когда возникла политическая необходимость, он был направлен на укрепление органов безопасности первого в мире демократического немецкого государства…
К моменту развала советского блока и воссоединения двух Германий Эгон Шмидт был уже, разумеется, персональным пенсионером. Одинокий вдовец, переживший не только жену, но и взрослого сына, он умело и предусмотрительно распорядился своими сбережениями, продал квартиру в Берлине и получил взамен полное право до конца своих дней наслаждаться покоем, заботой прекрасно обученного персонала и качественным медицинским обслуживанием в доме престарепых…
— Что же, по-вашему, остановило Гитлера?
Старик помолчал чуть дольше обычного.
— Может быть, прошлый трагический опыт? В годы Первой мировой войны использование немцами Wunderwaffe того времени — боевых отравляющих газов — не принесло желаемого перелома. Оно привело лишь к тому, что противник применил его против нас самих с еще большим ожесточением и в еще больших масштабах. — Профессор Лукарелли сделал очередную пометку в блокноте. — Русские располагали сведениями о результатах немецких исследований?
— Советской разведке было известно по меньшей мере о двух испытаниях атомных бомб, проведенных в Германии — в горах Тюрингии, под городком Ордруф и на острове Рюген, в результате которых погибли несколько сотен военнопленных и узников концлагерей. Вообще же в Москве были достаточно хорошо осведомлены об основных этапах работы в этом направлении. На основании полученной информации русские сделали вывод о малой эффективности немецкой атомной бомбы. Впоследствии, после окончательного разгрома нацистов, такой вывод получил подтверждение, однако советские ученые также сделали все возможное, чтобы собрать исчерпывающую информацию о том, насколько нацисты продвинулись в создании и испытании нового оружия — и насколько эти наработки могут оказаться полезными для советской атомной программы.
— Значит, русские использовали их после войны?
— Я не специалист, к сожалению. И мне об этом ничего не известно.
За время общения со стариком Лукарелли успел убедиться, что заставить его отвечать против воли практически невозможно. Тем не менее он попробовал уточнить еще раз:
— Может быть, вы все-таки что-то когда-нибудь слышали о планах использования русскими идеи «грязной» бомбы, которую разработали немцы?
— Нет, — покачал головой Эгон Шмидт и попросил итальянца: — Передайте, пожалуйста, — это мои таблетки, их нужно принимать по расписанию.
— Да, прошу вас! — Профессор взял со стола круглую металлическую коробочку и положил ее на ладонь старику. — Но ведь после войны отношения
между бывшими союзниками по антигитлеровской коалиции складывались таким образом, что…— Извините, но я себя не очень хорошо чувствую. Кажется, придется вызывать сиделку…
Спускаясь по лестнице, отделанной искусственным мрамором и покрытой ковровой дорожкой, господин Луиджи Лукарелли достал из внутреннего кармана пиджака мобильный телефон и перевел его в обычный режим — перед началом серьезного разговора, чтобы не отвлекаться и не отвлекать собеседника, он, как правило, отключал звук.
Три непринятых звонка — и, судя по коду, все три раза звонили из Лондона.
Профессор поморщился: опять этот назойливый русский…
Ведь две недели назад, когда они встречались неподалеку от площади Пиккадилли, в суши-баре, где подают приготовленную по-японски сырую рыбу, Лукарелли его достаточно четко предупредил: сначала — деньги, потом — остальная информация.
И так уже сказано слишком много… Нельзя же быть таким недоверчивым!
Прямо напротив ворот, отделявших альтерсхайм от остального мира, торговал с лотка вареными нр-мецкими сосисками меланхоличный толстый азиат. Оказавшись на тротуаре, Луиджи Лукарелли помедлил — скорее по привычке, чем руководствуясь чувством опасности.
Сделал вид, что пытается прикурить…
Нет, все в порядке.
Разве что за то время, которое он провел в доме престарелых, заметно испортилась погода — дождя еще не было, но над вольным ганзейским городом Гамбургом угрожающе нависали косматые полотнища облаков. И ветер… казалось, он дует со всех сторон одновременно — порывистый, злой и по-северному холодный.
— Извините! — Итальянскому профессору пришлось посторониться, пропуская семейную пару с коляской: привычная толчея мегаполиса, незадолго до часа пик…
Лукарелли аккуратно выбросил в урну сигарету, докуренную едва ли до половины, и вслед за людским потоком зашагал по направлению к переходу.
Спустился под землю…
Здесь пахло сыростью и постоянным ремонтом, впрочем, было достаточно чисто. Даже после хмурого света пасмурного дня глазам требовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к тусклому освещению.
— Простите, это не вы уронили? — Голос прозвучал откуда-то сбоку.
Женский голос, с отчетливыми материнскими интонациями.
— Что? — Профессор на мгновение сбился с шага и непроизвольно посмотрел под ноги.
— Стоять на месте!
Даже если бы Лукарелли не понимал по-немецки ни слова, ствол автоматического пистолета, больно воткнувшийся ему в печень, вполне успешно заменил бы переводчика.
— Не дергайся и не делай резких движений.
Неприметно одетый мужчина с пистолетом придвинулся почти вплотную. Еще один, очень похожий на первого одеждой и повадками, подошел откуда-то справа.
— Простите, но…
— Заткнись и спокойно иди за нами.
Это явно было не уличное ограбление. Немецкая полиция тоже сработала бы по-другому…
— Могу ли я поинтересоваться…
— Заткнись!
Поток пешеходов был однообразным и не очень интенсивным, поэтому господин Лукарелли сразу выделил в нем несколько статичных фигур: крепыша на лестнице, даму в блестящем плаще и еще один силуэт, поодаль. Возможно, далеко не все они имели отношение к происходящему, однако судьбу искушать не хотелось.
— Хорошо, я подчиняюсь силе.
— Отдай мне портфель, — распорядился тот, что подошел вторым и протянул руку.
— Да, конечно…
Человеку, поторопившемуся убрать пистолет, достался удар локтем в челюсть. И тут же коротким тычком ладони профессор достал неприкрытое горло его напарника.
Оказавшийся на пути крепыш попытался загородить собой ведущую назерх лестницу.
— Помогите! Полиция! — выкрикнул Лукарелли.
Случайные прохожие вели себя по-разному: кто-то дисциплинированно вжался в стены, кто-то, наоборот, замер посреди прохода.