Слепое солнце

Но девушка, присевшая рядом с Джошем, и вообще была необычная — яркая, броская, рыже-изумрудная и непрошибаемо уверенная в себе. Никакого смущения, никакой робости, никаких нервов — девушка знает, зачем сюда пришла, и знает, что добьётся своего. В отличие от Джоша, у которого от волнения из головы вылетели все до блеска заученные формулы и теоремы. Сидит девушка, строчит себе спокойненько — уже листа два накатала, Джошу бы такую интеллектуальную плодовитость. Наконец, заметила мучения страдающего внезапной амнезией соседа, хитро покосилась, вырисовала одними губами:

— Забыл? Или вообще не учил?

— Забыл, — тоже тихо признался Джош. С досадой скривил губы. — Формула из головы вылетела, хоть расстреливай!

— Какая? Скажи, я помогу.

— Формула замещения. А дальше я сам. Заклинило, — времени обдумывать внезапную доброту соседки в условиях жесткой конкуренции (двадцать два человека на учебное место) было некогда, поскольку в сторону говорливой парочки строго насупил брови экзаменатор. Девушка тут же натянула маску увлечения своей собственной работой, и суровый мужчина в форме Отдела по борьбе с парапреступностью вернулся к бумажкам на столе.

Неуловимое движение — и девица цапает девственно чистый листок «тонущего» товарища по несчастью. Два росчерка — вожделенная формула возникает, как по мановению волшебной палочки. Мысль хватается за линию строгих значков, и текст учебника встаёт перед внутренним взором как въяве.

Джош торопливо и благодарно прошептал:

— Спасибо! Поступлю — по гроб жизни буду обязан! — и вдохновенно застрочил, пока опять не забылось, не вылетело из головы. Он должен поступить, и поступить именно на «криминалку», поскольку отец тоже был оперативником. Поэтому отделения теоретических и прикладных исследований здесь не подойдут — хоть у Джоша в школе и обнаружили явные способности к науке. Должен, и всё тут.

Потом, на зачислении, снова увидел рыженькую. Оказываются, зовут Мэвой Коваль, стоит в списке прошедших испытания и зачисленных в числе первых. А где-то рядом прозвучала и фамилия «Рагеньский»…

— Иди ешь. Или ты там спишь?

— Ммм…

— Ладно, шут с тобой. Может, отоспишься, и мозги на место встанут.

— Ммм…

…- Ни черта не выходит! Мэв, это издевательство!

Джозеф уныло созерцал мишень, в которой, если в мире есть справедливость, сейчас должно красоваться идеально ровное отверстие в полтора сантиметра диаметром. Во всяком случае, таков обычно результат воздействия файерболла калибра «шмель». Предназначенного, согласно параграфу шестому учебника, для обезвреживания противника, а совсем даже не для сноса ему башки — обвиняюще глядит краешек предыдущей мишени. От которой, собственно, этот краешек и остался. Остальное сожрал предыдущий в сердцах брошенный наугад файер. Нынешняя мишень дразнится полной невредимостью бело-красных полос, только и съехала слегка вбок.

— Естественно, не выходит. Когда ты так злишься, и вовсе не выйдет. Прежде всего, успокойся, — философски обронила Мэва, догрызая яблоко.

Хорошо ей говорить. Ей-то завтра не сдавать норматив по меткости и точности стрельбы в пятибалльной шкале. Она единственная на потоке девушка, к тому же полгода назад окончательно определилась со специализацией, будет экспертом-криминалистом. Так что нормативы она не сдает и вообще умиляет большинство преподавателей и тренеров одной своей поло-видовой принадлежностью. В смысле — тем, что девушка. И девушка симпатичная. Хорошо же девчонкам. Нет, конечно, и у неё свои сложности. Пару раз попадались преподы, ставившие своей целью доказать, что криминалка — не девичье занятие, и устраивали Мэве «сладкую жизнь». Мэва, конечно, крепкий орешек, и умеет не только ресницами хлопать, что и доказала, но… Черт подери, это не Мэве завтра зачёт сдавать! Сидит себе на гимнастическом «козле» и яблоко свое грызёт.

— Успокоишься тут, ага! Завтра уже зачёт!

— Ну, у тебя еще целый вечер, да вся ночь впереди. Если, конечно, ты не собирался провести её в компании какой-нибудь смазливой блондиночки из соседнего общества Милосердия…

Джош сердито фыркнул — это общество, располагающееся по соседству с Колледжем, и населенное целой армией будущих сестер милосердия и Света, явно не дает Мэве покою уже с год. Вечно чуть что, так сразу предложение поискать себе «герлу» среди весьма ласковых воспитанниц заведения. И не понимает Мэва, что они через одну — дуры набитые и махровые…Ну, симпатичные, да, но Мэва-то красивей! И при том умней раз в сто.

А яблоко меж тем подошло к концу, остался огрызок. Мэва задумчиво повертела его в руках, оценила расстояние до мусорного ведра, решила, что оно в «радиус поражения» не попадает. Вздохнула, спрыгнула с «козла» и направилась к ведру.

— Нету у меня никаких планов. И вообще. Издеваешься? Я тебе кто?! Робот? Чтобы сутки напролёт фаи метать?

— Ну, ты же хочешь получить зачёт? — елейный голосок. Невинно хлопает ресницами. Ресницы, надо сказать, загляденье. Длинные, густые, золотистые, а светло-серые глаза в их рамах как серые жемчужины чистейшей воды, и кожа как у всех рыжих — очень светлая и очень нежная, словно тончайшая розовая ракушка.

— Эй-эй, приятель! Ты чего, завис?

И носик — прямой, хороший такой носик…

— Что?

— Говорю — завис? Правда что ли — энергетическое переутомление? Если так, то, может, сходишь в фельдшеру, выклянчишь освобождение от сдачи норматива?

— Не нужно мне никакого освобождения. Просто… — покраснел, как если бы поймали на чём-то нехорошем. Сам почувствовал, как горят уши.

— Что — просто?

— На тебя смотрел… — очень тихо признался Джош.

Мэва удивленно вскинула глаза, ехидство истаяло с её лица, сменившись чем-то беззащитным и чуть обиженным. И тоже густо зарумянилась, как это умеют только рыжие.

— На меня… смотришь?!

— Да… какая ты… красивая… — совсем еле слышно, как величайшую тайну.

Ошарашено приоткрыла рот и попятилась.

— Ты это… не смей! Не надо… так шутить! Или вот… точно к врачу сходи! Который по мозгам!

— Мэв, но это правда! Ты очень красивая!

— Это тебе весна в голову ударила, вот что! Гормончики взыграли! Сходи вон к своим воздыхательницам из соседнего корпуса! А мне голову не морочь!

— Мэва, ну что ты…

И опять про «милосердных сестренок»! Дались они ей!

— В общем, даже не смей! — развернулась и ушла. И какая муха ее укусила? Но, кажется, долгое мучительное недоумение помогло избавиться от предзачетного мандража и, не заметив даже, как, вытворить сразу три красивых, правильных «шмеля» один за другим…

— Джош, уже половина десятого, между прочим. Надо бы тебе поесть. Просыпайся, не пугай меня снова.

Проснулся. Вроде, окончательно. И голова уже не болела. Правда, продолжало весьма ощутимо мутить.

— Почему — снова? — мысль зацепилась за слово, вытянула из болота отупения. И опять в темноту. Зато там, во флаконе, расплескались ныне выпитые до дна цветные, зрячие сны. Их жаль до слёз. И тошнит. Это отравление, как в прошлый раз. За всё нужно платить.

— Потому что я тебя уже двадцать минут бужу, красавица ты спящая. Иди ешь. Я уже поужинала. Цезаря тоже накормила и выгуляла.

— Спасибо.

— Нужно мне твоё спасибо! Работа, знаешь ли, и ничего больше, — и этот сухой тон, и плохо прикрытая обида в голосе.

— Извини за сегодня. Я знаю, ты злишься, — тошнота, однако, оказалась больше раскаяния. Попробовал дышать глубже и ровней.

— Ошибаешься. Я не злюсь на людей, у которых едет крыша. — Холод. Арктический. — Иди ешь. Свинина и каша с грибами.