Словенка
Шрифт:
— Почему ж не за меня? В Черене жить будешь в высоких палатах.
— Не люблю я тебя, только теперь поняла. Раньше любила, а сейчас нет. Ухожу я от тебя.
— И уходи, гордая, уезжай в своё печище. У меня Найдёна в жемчужной кике ходить будет.
Промолчала Гореслава. Больно ей было с другом расставаться, но что-то говорило, что по-другому нельзя. Не Изяслав во снах ей слова нежные шептал, а другой. Сердце говорило, что знает она суженного; знала девка и то, что знатен её жених, кметь он, вроде Изяслава, да не он.
Наумовна закусила губы, чтоб слёзы из глаз не потекли. Нет, никому она забеседовать
Но не позвала она чернавку, когда на двор вернулась, даже в избу не зашла, а присела на бревнышко рядом с крыльцом. Жалела девка себя, корила за то, что так с Изяславом рассталась. Ох, прав был кметь, гордая она да глупая. Мало ли у парней девок, но любить он лишь одну будет.
Бирюк через двор пробежал, остановился, посмотрел на неё умными глазами и юркнул под крыльцо.
Заскрипели ворота, Гнедая неспешным шагом ввезла на двор пустую телегу. Егор угрюмый рядом с лошадью шёл, а Хват на телеге сидел, весело насвистывал. Старший Добрынич Гнедую пошёл распрягать, а молодший, заметив приунывшую Гореславу, к ней подошёл.
— Чего пригорюнилась, горлица, — он рядом присел, в очи ясные посмотрел.
— Взгрустнулось мне что-то.
— Чего ж так? По родному батюшке?
— И по нему тоже.
— Бросил, — напрямик спросил Хват. — Да ты не хнычь, ты девка красивая, ладная, любой тебя взять будет рад. Утри слёзы.
— Горюшко-то нескоро забывается, да быстро в ворота стучит.
Добрынич её по голове погладил; Гореслава ему к его плечу головушку склонила. И надо же было случиться, чтобы зашёл во двор Изяслав и увидал косу её у Хвата на плече. Быстрее зверя лесного бросился он к хозяйскому сыну и с бревна его на землю сшиб.
— Знаешь ведь, парень, что невеста она мне, — грозно сверкнули очи у кметя.
— Ложь баешь, не невеста я тебе. Говорила я, что не люб ты мне, и ещё раз повторю.
— Его, знать, любишь? Убью я его, моей только будешь.
— Ударишь друга моего, уйду из Черена. Есть в печище моём парень один, он в обиду меня не даст.
— Кто ж со мной, кметем, справится, — гордо Изяслав говорил, в силе своей не сомневался.
— Его сам князь с собой звал. Не хочу я видеть тебя больше, Изяслав, гуляй с Найдёной.
Гореслава встала и в дом вошла. Видела она, как парни во дворе силушкой мерились, но остановить не желала. На сердце кровоточинка появилась, которую заячьей кривцей не залечишь.
9
Миланья зерно в дальнем куту перебирала и с участием смотрела на Гореславу. Та у оконца сидела и рубахи свои нарядные заново перекладывала. Блеснуло меж ними колечко дарёное; повертела его в руках Наумовна и в тряпицу чистую завернула.
— Что грустите, девица красная, — чернавка работу в сторону отложила и к окну подошла. — Али день не хорош, али беда в двери постучала?
— Одна я, Миланьюшка, осталась.
— С женихом своим разошлись? А пригожий был кметь, волос светлый да густой, сила медвежья…
— Он, как кот, каждый день о другой мурлычет.
Тяжело вздохнула Наумовна и пожитки свои в сундук убрала и во двор вышла. У ворот Хват стоял; заприметив девку, он на улицу вышел.
Крепко ему от Изяслава досталось, не хотелось парню ещё раз с ним встретиться. Гореслава снова вздохнула. "Вот, друга потеряла", — подумала она и тоже за ворота пошла. Долго бродила она по Черену, пока не очутилась на берегу Тёмной. День был холодный, солнце в облаках затерялось. На то и хмурень, чтобы хмуриться. Ребятишки на берегу первые опавшие листья подбирали, совсем Наумовну не замечали, а ей это и нужно было. Просидела она долго на пригорке у реки в льняной рубахе с платком ею связанным на плечах. Сивер слегка колол лицо, напоминал о скорой зиме.— Гореславушка, идём скорее! Эльге плохо совсем; сёстры-лихорадки в полон взяли.
Наумовна обернулась и увидела Зарницу. На ней лица не было.
— Что случилось с Эльгой?
— Захворала. На море ходила с матерью, лодку взяла у отца, отплыла от города и венки из ягод лесных в море бросала. Совсем из ума выжила. Вот батюшка ветер и застудил её. Лежит теперь на печке и что-то на языке урманском шепчет. А с час назад тебя позвала. Иди, раз подруга звала.
В доме старосты никого не было, кроме больной и матери её. Всезвана тряпицу в воде холодной мочила да на лоб дочери прикладывала. Эльга лежала на печи, губы плотно сжав, и в ближний кут смотрела.
— Огнея мою кровиночку схватила, — словно оправдывалась хозяйка. — А у меня скотина во дворе не поина, а вернётся Слава…
— Я с Эльгой посижу, — сказала Зарница.
Всезвана кивнула, вышла в сени, вернулась с какой-то крынкой и поставила её на стол перед Гореславой.
— Попотчуй гостью дорогую, краса моя, — попросила, взяла рубаху мужскую с родоплёкой и во двор вышла.
Красивая была Всезвана Первяковна, несмотря на годы. Очи её, тёмно-серые, печальные, суетливо по избе бегали и нигде не находили покоя; она постоянно поправляла выбивавшиеся из-под кики светлые пряди. Эльга на неё была очень похожа, только вот кровь урманская у ней голубизной в очах разлилась.
Гореслава вспомнила слова подруги о том, что у Всезваны ум мешается. Странная она была, сквозь людей смотрела. Слышала Наумовна, как напевала хозяйка долгую проголосную песню:
… Во грудень, во студёный Выйду я к морю синему, Разожгу у воды огонь, Принесу тебе, ладо, брашнину. А вечор злая вьяница Замела мне пути — дороженьки, Спрятала в море твой драккар. Ой, подружки, мои подруженьки, Кому на талан свой забеседовать? Сивера тарок унёс дролю моего, А на сердце моём — холодный ледень…"Вот в кого Эльга песенница такая", — подумала Наумовна и к печи подошла.
— Фрейер, зачем погубил его, — шептала Эльга. — Верни его нам, Хель, не твой он.
— Всезвана Первяковна велела её липовым отваром отпаивать, — сказала Зарница. — Сейчас я его из печи выну, дай ей, авось полегчает.
— Гореславушка, краса заморская, спой мне, — больная руку с печи свесила. — Грустно мне что-то стало.
— Спою, спою. Тепло ли тебе?