Словенка

Гореслава огляделась: ни Добрыни, ни Егора во дворе не было.

Миланья вопросительно посмотрела на хозяйского сына.

— Нет, Миланья, сегодня ты с матерью останешься, по хозяйству ей поможешь.

— За сеном едем? — спросила Наумовна. В печище они тоже для коровушек ароматное сенцо на соседской лошадке привозили, но у Добрыни Всеславича коровы али другой скотины, окромя Гнедой, не было. Тут и поняла, что сено-то как раз для лошади и нужно.

— Ну, идёшь или нет, — Хвату ждать её надоело.

Гореслава молча взяла вилы и забралась на телегу. Неудобно было с вилами на неё влезать, но парень не помог.

Ехали они сначала по улицам, а потом свернули на луговую дорожку, вдоль Тёмной бежавшую. Речка эта действительно тёмная была, вода медленно в ней текла, неторопливо бежала в великое Нево.

— Была в печище у вас лошадёнка? — спросил Хват, пустив Саврасую рысью.

— Не было. У соседа нашего Тихона Славича была.

— Значит, и вожжей в руках никогда не держала?

— От чего же. Учили меня.

— Кто ж учил?

— Радий. Часто его Рыжуха нас терпеливо возила.

— Знаешь, к чему расспрашивал?

— Нет, не ведаю.

— Когда реку в брод переедем, тебе вожжи отдам. Повидаться мне надо с одним человеком. Посередине луга есть берёза старая, корнями землю пронзила. Там привяжи лошадь и меня жди.

Через Тёмную они переехали по старой конной переправе, что шла по месту мелкому. Здесь река текла ещё медленнее из-за песчаных островков, поросших редким кустарником. В этих зарослях любили играть дети, вот и сейчас малые ребята в лёгких рубашонках гонялись друг за дружкой с осиновыми прутиками. Некоторые из них, верно, жили в покосившихся избушках на берегу — на выселках Черена. Таких хоромин Гореслава насчитала с десяток; некоторые домишки нависли над берегами Тёмной.

Как и обещал, Хват скоро соскочил с телеги и пошёл к одной из избушек. Девка ждать его не стала, заприметила посреди луга старую берёзу и стегнула вожжами Саврасую. Лошадь шла неохотно: солнышко припекало, да Гореслава не торопилась. Она почему-то побаивалась постёгивать ленивую кобылу, поминуя о нраве Гнедой. Вдруг и Саврасая понесёт, как тогда в глаза Силе Ждановичу смотреть? Упустила девка лошадь, не уследила. Да и Хвату достанется за то, что одну её оставил. Тогда сидеть ей целыми днями в горнице.

… Саврасая вдруг остановилась; телега резко дёрнулась и закачалась. Гореслава, мысленно возвратившаяся на берега Медвежьего, очнулась и огляделась. Рядом с телегой стояла веснушчатая девчушка в венке из васильков.

— Чуть не удавила, — всплеснула руками девушка. — Спасибо, лошадушка не подвела. Чего ж ты под телегу-то бросаешься? — спросила она девчонку.

— Весёла я, мне поговорить с тобой треба.

— Треба? Что ж за дело такое?

— Я у Быстрой молодого кнезя встретила; тебя он издалече заприметил, найти и передать велел, — Весёла говорила скороговоркой, как-то странно выговаривая слова, — чтобы ввечеру выходила гуляти перед забралом, — последнее слово она произнесла чётко, без запинки.

— Что за кнез такой?

— Не знаю. Глаза голубые-голубые.

— Не Изяславом ли кличут?

— Может, и так.

— А где живёшь ты, Весёла?

— А вон, — девочка рукой на одну из изб указала.

— Род твой давно в Черене живёт?

— Нет, мы с запада приплыли. Много-много дней плыли.

— А с кем живёшь-то?

— С матерью и молодшими братьями. Раньше и дядько был, но вот уже две зимы, как ушёл он.

Гореслава с участием посмотрела на Весёлу. А та ещё немножко постояла, а потом к реке побежала.

Хвата она повстречала, не добравшись до старой берёзы. Он пожурил её за то, что ехала медленно, и взял вожжи в свои руки. Гореслава молчала, срывая тонкие колоски трав.

3

Вечером парни Добрынины оставили дневные дела за воротами и, взявши румяных девок под руки, пошли к реке. Чернавка тоже хотела было уйти со двора, но Белёна Инатьевна удержала.

Гореслава сердце беспокойное унимала, старалась, чтобы щёки правды не выдали. На улицу она вышла после Егора и Хвата, пропустила вперед несколько парней и девок и свернула на узкую дорожку между двух дворов. Наумовна смышлёная была, в родном лесу все тропинки ведала, поэтому и в Черене быстро научилась отыскивать нужную улочку.

На берегах Быстрой гуляли. Девки с парнями ходили, венки плели. Чуть в стороне кто-то из малых ребят ветки для костра собирал. Их с криками прогнали старшие; девки со смехом подхватили ветки, понесли к реке, а парни в ладоши хлопали, пугали.

Вспомнился Гореславе Радий. С ним бы сейчас гуляла, ему бы венки плела…

А Любава уж ведомой для Власа стала. Пропала девичья краса — коса, прошло девичье веселье. Всем им, девка, недолго по зелёной травке наперегонки с парнями бегать, скоро место своё другим уступят.

— А Ярослава-то помирилась ли с Уваром или за Любимом бегает, — промелькнуло у девки в голове. — Тяжко, поди, Добромире… А я, глупая, в чужом доме прясть буду. Кто мне Добрыня Всеславович да Белёна Игнатьевна? Хозяева добрые, а отец — то с матерью далече… Род свой опозорила… Не так живу, как все. Захотелось город славный повидать, волюшки хотела… А на добро ли мне волюшка?

Но недолго мысли такие в девичьей головке витают; быстро их ветер уносит.

Торопилась Гореслава к забралу, боялась, что устанет ждать кметь, с другой уйдёт гулять. А что ей тогда, пристыженной, осмеянной, делать? " Упустила горлица ясна сокола", — про неё скажут.

Нет, стоял он, напрасно торопилась. Но не один: разговаривал с ним муж в тёмном червлёном мятле; в волосах его серебрились уже паутинки. Девушка приняла его за старшого кметя, потому обождать решила, пока разговор не кончат. Но не желали они заканчивать свою беседу, показалось даже Гореславе, что заспорили. И точно, Изяслав стал руками размахивать; голос его зазвенел, а собеседник его по-прежнему спокоен был. Надо же было случиться, чтобы пошли они туда, где девка стояла. Тут-то и узнала она кметя воротшего, припомнилось ей лицо его. В родное печище несколько раз сам заехал, когда дань долго в Черен не везли. Звался он Вышеславом, и тогда, когда приезжал он к ним в последний раз, и звался к нему в отроки Увар. Было это летом прошедшим, на Перунов гнев богатым. Ноги у девушки подкосились, и сползла она на травку, словно турица подстреленная. Видела, что приметили её, подошли поближе, но подняться не смогла.

— Что с тобой, девица? — спросил князь.

Гореслава молчала.

— Да притомилась, верно, просто, — ответил за неё Изяслав и помог ей встать на ноги.

— А я думаю, оробела она.

А князь-то оказался вовсе не таким страшным, как ей казалось, подобало быть князю; и глаза у него были добрые-добрые.

— Правда ваша, испугалась я: никогда я раньше князя так близко не видала.

— Привезли её откуда-то, потому такая странная. У нас-то все девки вас знают.