Смерть империи

Единственная реальная надежда, что Советскому Союзу удастся мирно (иди относительно мирно) преобразоваться в демократическое государство, в том и состояла, что Горбачев с Ельциным, пока не будет слишком поздно, осознают необходимость сотрудничества. До 29 июля 1991 года (день, когда Горбачев согласился снять Павлова, Пуго и Крючкова) винить за то, что такое сотрудничество не состоялось, следовало больше Горбачева, чем Ельцина. После 21 августа 1991 года уже поведение Ельцина всецело делало невозможным преобразование империи в федеративное или конфедеративное государство. По меркам человеческим отношение обоих понятно, но по политическим меркам история расценит обоих как государственных деятелей manque [114] , потому что они позволили личной вражде застлать им глаза на политические последствия их соперничества.

114

Здесь: мелкотравчатых, ущербных (франи.) (Примечание переводчика.)

Наследие Горбачева

Горбачевское соперничество с Ельциным, пусть, возможно, и имевшее решающее значение в декабре 1991 года, никоим образом нельзя считать единственным достойным внимания аспектом политического служения Горбачева. Ельцин (с 1985 по середину 1990 года) оставался проблемой второстепенной. Любая оценка Горбачева, государственного деятеля, должна идти дальше его личных отношений.

Нынешние суждения о Горбачеве в России глубоко различны, зачастую основаны наличном отношении наблюдателя к Горбачеву Если отрешиться от истеричных и совершенно безответственных обвинений, будто он действовал, как оплачиваемый или неоплачиваемый «агент» Запада, можно четко различить три направления мысли:

1. Горбачев был «всего лишь прыщиком на коже российской истории», [115] а не подлинным реформатором. Он инициировал определенные перемены для возвеличивания собственной власти, и, если перемены вели к реформам, то в результате усилий других людей, а не Горбачева.

2. Запустил реформы с самого начала Горбачев, но потом он сбился с пути. Перемены в обществе обогнали его способность полностью осознавать или контролировать их. Вот почему под конец он сделался жертвой реформ, которым сам же дал ход. [116]

115

Выражение, употребленное Владиславом Старковым в беседе с автором 17 марта 1992 года. Как объяснил Старков, Горбачев не противостоял советскому строю, а «погряз в нем». Он был продуктом этого строя, и просто–напросто исторической судьбе было угодно, чтобы он оказался у власти, когда строй рухнул безо всякого на то личного вклада со стороны Горбачева.

116

Таково прежде всего суждение консервативных и реформистских критиков Горбачева, хотя взгляды этих двух групп на совершенное им диаметрально противоположны. Консерваторы, такие как Лигачев и Рыжков, стоят на том, что Горбачеву следовало придерживаться политики 1985–1986 годов и не стремиться к фундаментальным переменам, особенно таким, которые ослабляли Коммунистическую партию. Ельцин и другие реформаторы, с другой стороны, упрекали Горбачева, что он был излишне осторожен в продвижении политических перемен, упрямо недооценивая степень поддержки, какую реформа получила бы в советском обществе.

3. Горбачев был подлинным реформатором, которому, однако, приходилось ладить с руководством Коммунистической партии, которое противилось нововведениям, им одобряемым, и было способно отстранить его от власти, если бы он стал проталкивать реформы в открытую. Это вынуждало его идти на тактические компромиссы, пока он лавировал, высвобождая себя из–под опеки Коммунистической партии. Собственное представление Горбачева о требуемых реформах претерпевало изменения и постепенно становилось более радикальным, так что, будь у него в запасе хотя бы еще несколько месяцев, ему, возможно, и удалось бы уничтожить Коммунистическую партию, создать государство, основанное на власти закона, и сохранить конфедеративный союз ядра республик Советского Союза. [117]

117

Такова, с некоторыми индивидуальными особенностями, точка зрения близких Горбачеву соратников, таких, как Александр Яковлев и Анатолий Черняев.

Сам Горбачев настойчиво говорит о себе, как о подлинном и радикальном реформаторе. И, на мой взгляд, эта его оценка справедлива. Те, кто стали бы отказывать ему в какой бы то ни было побудительной роли в освобождении страны от коммунистического строя, оказались бы слепыми перед очевидным фактом: Горбачевские инициативы в 1988–м. 1989–м и в начале 1990–го дали возможность независимым политическим силам подорвать и в конечном итоге уничтожить монополию Коммунистической партии на политическую власть. Его поддержка политической открытости и демократических перемен не всегда была последовательной, а порой преследовала и собственные цели Горбачева, но факт остается фактом: никакой фундаментальной перемены не могло бы произойти, пока Коммунистическая партия цепко держала власть в кулаке. В отличие от большинства своих коллег по Политбюро Горбачев с 1988 года как правило выступал на стороне демократических перемен, а не на стороне узких интересов Коммунистической партии. Когда же он этого не делал, то для того, чтобы избежать отстранения от власти, прежде чем успеет осуществить свои программы.

Его суждения, конечно же, не всегда были безупречными, и многих его ошибок (детально рассмотренных в моем повествовании), вероятно, можно было бы избежать. Но факт остается фактом: несмотря на свой временный союз с противниками реформы зимой 1990–1991 годов, Горбачев последовательно отказывался пойти на использование силы, чтобы самому удержаться у власти. Он был, на деле, первым в истории русским руководителем, использовавшим силу не в качестве первого, а в качестве последнего средства, Горбачев сам говорил о том, что все его предшественники, приходившие к власти с надеждами на реформу, опускали руки, стоило им лишь почуять угрозу собственному положению. Горбачев мог бы провозгласить президентское правление — и не один раз — в 1990 или 1991 году и привлечь на свою сторону репрессивные силы советского общества, однако, даже порой подходя рискованно близко к этой черте, он в конце концов отказывался сокрушить эмбриональные демократические структуры и деяния. За такую услугу и за такой прецедент Россия обязана Горбачеву уважением, которое ему еще предстоит обрести.

————

Значительно наследие Горбачева и во внешней политике. Всего за несколько лет он из догматического защитника традиционных националистических, обособленных, нетерпимых советских подходов превратился в поборника всеобщих человеческих ценностей. Его отказ от идеологии классовой борьбы был крайне необходим, коль скоро стране предстояло преодолеть порожденные большевистской революцией изоляцию, враждебность и постоянную напряженность в отношениях с внешним миром.

Горбачев не стоял у истоков особой программы, которая в конечном итоге привела к окончанию холодной войны и уничтожила раздел между Востоком и Западом, Зато он пришел к пониманию того, что Советский Союз может выиграть от присоединения к остальному миру, и, осознав это, внес решающий вклад в выработку идеологического обоснования установления мира со всем миром.

Идеологические декларации не имели бы большого смысла, если бы свидетельствовали всего лишь о смене риторики. Но они означали большее, ибо в соответствии с ними Горбачев устанавливал новые ориентиры для советской внешней политики. Соглашаясь сокращать вооружения в конечном счете на основе качества (а не на основе пропорциональных сокращений, которые сохраняли бы советское превосходство), покончить с советским вмешательством в конфликты повсюду, позволить Восточной Европе выйти из советской сферы, содействовать объединению Германии и противостоять агрессии своего былого протеже на Ближнем Востоке, Горбачев действовал в соответствии с новым, им провозглашенным принципом, Каждое принятое им решение лежало в русле советских интересов, однако каждое из них отвечало и интересам других причастных государств.

Основывать внешнюю политику на «всеобщих человеческих ценностях» или «общечеловеческих интересах» — кому–то из доморощенных «реалистов» такое часто может представиться наивной, прекраснодушной сентиментальностью, но они ошибаются. Всякая внешняя политика, стремящаяся к разорению соседей или приобретению одностороннего преимущества за чужой счет, обернется в долгосрочной перспективе провалом и, прежде чем это случится, рискованный разрушительный конфликт принесет куда больше потерь как людских, так и материальных, чем способна оправдать любая достижимая выгода. Во взаимозависимом мире успешная внешняя политика должна твориться с таким искусством, чтобы учитывать интересы других стран.

Таков очевидный смысл положения, что внешняя политика должна основываться на общих интересах. Оно не означает, что стране следует позабыть о своих собственных интересах, скорее, означает, что ее интересы не следует воспринимать исключительно как интересы одного класса, одной группировки или национальности. Мировому сообществу не удастся воспользоваться преимуществами, появившимися с окончанием холодной войны, если оно не отыщет способа внедрить этот философский принцип в обыденную международную практику Без этого не бывать никакому Новому Мировому Порядку.

————

Достижения Горбачева впечатляют, но отнюдь не сбрасывают со счетов тот факт, что он явно не достиг более основательной цели: преобразовать Советский Союз в добровольную федерацию государств, управляемую властью закона и обладающую рыночной экономикой, развитой до уровня самых передовых промышленных стран в мире. Вероятно, то было недостижимой мечтой, какую нельзя осуществить за одно политическое поколение. Требовалось покрыть такое огромное расстояние, такие жесточайшие преграды преодолеть, да еще и на местности, погруженной во мрак, что не следовало предполагать, будто какому бы то ни было политическому лидеру под силу одолеть всю дистанцию.