Смерть империи

Я рекомендовал продолжить переговоры на основе программы из четырех пунктов, оправдавшей себя во время администрации Рейгана, но к ней следовало бы прибавить две категории: по–моему, процесс ускорился бы, прибавь мы к обсуждаемому экономическое сотрудничество и более тесное партнерство в решении таких транснациональных проблем, как терроризм, распространение наркотиков и нанесение ущерба окружающей среде.

Я рекомендовал, исходя из соображений необходимости для нас сдвига в сторону экономики, нацеленной на потребление, срочно провести комплексное исследование и выявить меры, благодаря которым Советский Союз мог бы войти составной частью в мировую экономику. Такое исследование, надеялся я, можно было бы использовать для консультаций с нашими европейскими и азиатскими союзниками, с тем чтобы согласовать с ними подходы к тому, что вырастало в крупную международную проблему. Проведи мы всю эту подготовительную работу быстро, то уже к осени вовлекли бы советских руководителей в обсуждение совместных мер, какие могли бы быть предприняты и нами, и ими. Если они оказались бы готовы уменьшить потенциальную военную угрозу нам и нашим союзникам, готовы избрать реалистический путь для присоединения к остальному миру, мы могли бы облегчить этот процесс, оказав поддержку в узловых вопросах.

Еще я рекомендовал проводить ежегодные встречи на высшем уровне, Они позволили бы нашим лидерам быть в курсе размышлений друг друга и благотворно сказывались бы на переговорном процессе.

Третья рекомендация вытекала из растущего сепаратизма во многих регионах Советского Союза. Глядя из нашего посольства в Москве и генконсульства в Ленинграде, мы пытались не отставать от происходящего в стране, население которой составляли люди более ста национальностей, которая протянулась через девять часовых поясов и выказывала все больше и больше признаков этнического и регионального сепаратизма. Располагая средним по величине посольством и намного меньшим консульством, никоим образом нельзя было уделить этой громадной территории того внимания, которого она заслуживала. Вот почему я предложил открыть несколько небольших учреждений, со штатом из четырех–пяти американцев в каждом, в административных центрах регионов. От них требовалось: следить за развитием событий и обозначать присутствие США, что не предполагало ни секретной документации, ни защищенных комнат для бесед, ни шифропереписки. Если нашим представителям потребуется послать конфиденциальное сообщение, они смогут приехать в Москву и отправить его из посольства.

————

Наши коллеги в советском отделе государственного департамента сообщили, что послания мои были хорошо восприняты и принесли пользу: в них новой администрации был впервые представлен всесторонний взгляд на ключевые вопросы наших отношений с Советским Союзом. Вместе с тем, если не считать предложения добавить к уже обсуждаемым транснациональные вопросы, рекомендации, похоже, мало повлияли на политику, которая в ближайшие месяцы постепенно явила себя миру. Особенно сильное сопротивление, в частности, вызвали советы использовать экономическое давление для того, чтобы быстрее подтолкнуть Горбачева к разоружению и рыночным реформам.

Восточная Европа

Во время работы над рекомендациями для новой администрации я узнал от коллег из государственного департамента, что госсекретарь Бейкер всерьез вознамерился предложить Москве переговоры о будущем Восточной Европы. Идея эта принадлежала бывшему государственному секретарю Генри Киссинджеру, который, сообщили мне, полагал, будто в Восточной Европе вскоре вспыхнут восстания и они, если не будет американо–советского понимания, приведут к хаосу либо к советскому вмешательству.

Киссинджер побывал тогда в Москве и встречался с Горбачевым. Со мной он свою идею не обсуждал, хотя, по–моему, поделился ею с Горбачевым. Если так, то скорее всего идея была встречена сочувственно. Сумей Горбачев втянуть Соединенные Штаты в обсуждение будущего Восточной Европы, переговоры оказали бы сдерживающее воздействие на восточноевропейских «националистов», какую бы позицию США ни заняли.

Вот почему я был потрясен, узнав об этом предложении. Положим, я был уверен, что в намерения Киссинджера вовсе не входило придать законность советскому захвату Восточной Европы, и все же предлагавшиеся им переговоры, похоже, именно это и делали. В лучшем случае они будут выглядеть как стремление сверхдержав ограничить свободу восточноевропейцев, а в худшем — как попытка нового раздела Европы.

Мне были известны аргументы в пользу обсуждения будущего Восточной Европы с Москвой. Положение в странах Варшавского Договора, особенно его «северной связки» из Венгрии, Чехословакии, Восточной Германии и Польши, под внешним покровом продолжающегося коммунистического правления становилось взрывоопасным. Случись в одной или нескольких из этих стран беспорядки, которые привели бы к такому же советскому вторжению, какие мы видели в Восточном Берлине в 1953 году, в Венгрии в 1956 году и в Чехословакии в 1968 году, либо к поддерживаемому Советами введению коммунистическими властями чрезвычайного положения, как случилось в Польше в 1981 году, весь ход перестройки и ослабления напряженности в отношениях между Востоком и Западом оказался бы нарушен. Множество людей могло погибнуть, а международная напряженность поднялась бы до опасного уровня. Этого следовало избежать всеми мыслимыми способами.

Тем не менее, я отвергал переговоры с Москвой по двум причинам. Во- первых, совершенно очевидно, полагал я, что повторение каких–либо подстроенных Советами репрессий, виденных нами в прошлом, невозможно. Несмотря на то, что Советский Союз по–прежнему располагал чудовищной военной силой, у него больше нет политической воли использовать ее в Восточной Европе. Если учитывать общественное мнение, то афганский опыт обошелся чересчур дорого, и Горбачеву только–только удалось вытащить страну из провалившейся авантюры. Он не мог позволить себе пойти на военное столкновение в сердце Европы, не отказываясь при этом от всей программы реформ и, вероятно, не утрачивая вдобавок своего поста.

Во–вторых, я ясно представлял, что Горбачев станет подталкивать коммунистических руководителей Восточной Европы к реформам в том же духе, в каком сам старался осуществить их в Советском Союзе. Если он это сделает, то высвобожденные силы, вероятно, сметут власть коммунистических режимов, но к тому времени, когда советские руководители поймут это, им не останется ничего другого как признать свершившееся фактом. Поступить иначе значило бы для них подорвать собственную власть у себя дома.

В этих условиях американское предложение провести переговоры о будущем статусе Восточной Европы неизбежно привело бы к обвинениям в адрес США ограничить свободу восточноевропейцев. Подобная попытка заранее обрекалась на провал, поскольку восточноевропейцы, уже взяв судьбы своих стран в собственные руки, не потерпели бы ограничений свободы действовать по–своему. Еще важнее то, считал я, что у нас нет моральных прав поступать таким образом и что (принимая во внимание позицию, которую мы занимали на протяжении почти всей холодной войны), решившись на такое, мы предали бы демократические силы в Восточной Европе.

Это не означало, что в обсуждениях с советскими руководителями нам следовало вовсе избегать упоминания Восточной Европы. Необходимо было дать ясно понять, что у нас нет никаких притязаний на эту территорию и что не будет никаких попыток продвинуть НАТО на восток, если страны Варшаве кого Договора пожелают обрести независимость. Необходимо было также, чтобы Горбачев твердо усвоил: все положительные сдвиги в отношениях между Востоком и Западом исчезнут в одночасье, если он попытается использовать советские вооруженные силы для недопущения демократии в этом регионе. Однако для этого не было необходимости предлагать особые переговоры о будущем Восточной Европы: все эти вопросы можно было выяснить в ходе наших обычных контактов.

Исходя из этого, я присоединился к тем коллегам в восточноевропейском и советском отделах госдепартамента, которые оспаривали целесообразность так называемой «инициативы Киссинджера». Вернувшись в конце апреля в Москву, я с облегчением узнал, что государственный секретарь Бейкер решил отказаться от переговоров с Советским Союзом по Восточной Европе.

Преобразованная советская внешняя политика

Пока администрация Буша занималась всесторонним анализом политики, Горбачев запустил поразительно успешную кампанию, дабы заменить силу и угрозы, на основе которых Советский Союз традиционно строил отношения с другими государствами, на сотрудничество и добрососедство.

К 15 февраля он, как и обещал, завершил окончательный вывод советских войск из Афганистана, затем усилил заигрывания с Западной Европой. Ведшаяся во имя «общеевропейского дома» кампания привела Горбачева в апреле в Лондон, в июне в Бонн, в июле в Париж и Страсбург, в октябре в Хельсинки, а в ноябре в Рим. Одновременно Горбачев делал все для ускорения переговоров между НАТО и Варшавским Договором о крупном сокращении обычных вооружений в Европе. На деле, он действовал с такой быстротой, удовлетворяя требования Запада на этих переговорах, что вызвал этим некоторые проблемы с координацией между участниками западноевропейского альянса. Ряд западных предложений делались в расчете на то, что Москва никогда их не примет. Когда же та приняла, то кое–кто из союзников засомневался, смогут ли они сами ужиться с собственными предложениями.