Снег

— Присяду? — спросил тот низким голосом.

Андрей убрал лист под стол, там его сложил, сунул в карман брюк, сказал:

— Присядь.

— Все мы из прошлого, — начал незнакомец, всматриваясь в Андрея.

— Так — то да, — согласился Андрей.

— Смотрю по годам ты тоже сэсэсэровский?

— Точно.

— Ну вот, — мужик улыбнулся в бороду, — уже есть общая тема, — протянул руку, — Чека.

— Летеха, — Андрей пожал большую, сильную ладонь, — будем знакомы.

Бородач развернулся на стуле, поднял руку, щелкнул пальцами:

— Шима! Два «грибасика»!

Из полумрака, поблескивающего бутылками и бокалами, послышался картавый голос:

— Пгинял!

— Ты хотел музычку заказать? — бородач вновь посмотрел на Андрея.

— Уже, Чека, перехотел. Забей.

— Не Чека, а Чека, - знакомец поднял палец, — причем не чека от гранаты, а от слова чрезвычайный комитет. Врубаешься?

— Врубаюсь.

Шима, перевязанный белым фартуком, с вафельным полотенцем через руку принес пиво.

— За знакомство, — Чека поднял бокал.

— За знакомство, — Андрей причалил с глухим стуком. Пиво качнулось, пена плеснула за бортики.

— Верните меня в СССР, где жизнь людей была светлей. Где не боялись отпускать детей без взрослых погулять, — затянул бородач.

— Печально, — Андрей пьяненько покивал, — есть ченьть повеселее?

— Есть. Маша и Миша играли на крыше. После двух выстрелов стало потише.

— И это повеселее?

— Не смешно?

— Неа.

— Ну, тогда вот:

Скорый поезд Тбилиси — Баку.

Дверью зажало башку мужику.

Тронулся поезд. Мужик побежал…

Долго я взглядом его провожал.

— Ха-а-а, — усмехнулся Андрей, — продекламировал:

Милая девочка с именем Рита

попу чесала куском динамита.

Взрыв прозвучал на улице Жданова -

ноги в Медведково, попа в Чертаново.

— Ха-ха-ха, — заржал Чека, — у тебя, блин тоже совсем не о грустном, ага. — И тут же закатал свой стишок:

Мальчик Володя купил кимоно.

Пару приемов увидел в кино…

С криком «Кия!» и ударом ноги -

папины яйца стекли в сапоги.

Они загоготали хором.

— Супер, — Андрей поднял растопыренную ладонь, — дай пять.

Звонко хлопнули руками.

— Свой человек, — вытирал слезу Чека, — айда к нам.

— Это куда? — все еще подхихикивая поинтересовался Андрей.

— В «Красные ватники». Мы как раз, таких, как ты ищем. Так сказать, людей своего круга — сэсэсэровцев.

— И много вас?

— Прилично, — Чека посерьёзнел, — не пожалеешь. — Склонился к Андрею раскрасневшимся мясистым лицом с укладистой бородой — один в один поп. — Ребята у нас классные. Есть что выпить, пожевать есть. Скучно точно не будет. Вот держи, — он вытащил из кармана телогрейки визитку, продвинул по бочке. Андрей мутным глазом не без труда прочитал: «Назад в СССР Кирова 19А».

— Впритычку с парком «Победы». Там сейчас дорогу ширят. Пойдешь, фонарик не забудь. Темень, как у негра в опе. Там слева поворот закрашенный. Раньше флажок ставили. Тырят, сволочи. Калина в автозапчасти прокопался, баллончиков набрал, теперь без проблем. Короче, ищи красный угол. Я пойду, пора, — Чека поднялся, — но ты имей в виду — СССР навсегда, — сжал кулаг, руку согнул в локте.

— Но пасаран, — Андрей ответил жестом революционеров.

И он таки посетил Кирова 19А. Понравился ему Чека, и тема про эсэсэсэр зашла. Его встретила полная тетя-мотя с отсиженным огромным задом, в юбке, с бутылочными донцами в роговой оправе — Нора Яновна. Строгая и официальная, она немного оттаяла, узнав, что Андрея пригласил Чека`.

Почти все пространство трешки было заставлено, завалено артефактами восьмидесятых, семидесятых, шестидесятых вплоть до революционных и даже царских времен. Такой местечковый музей энтузиаста. И пахло специфически — нафталином, старыми вещами, газетами.

Андрей, словно нырнул в прошлое. Сразу перестал слышать экскурсовода и с горящими глазами ходил от экспоната к экспонату. Восхищался, вспоминал себя детсадовцем: резиновый синий мячик с красной полосой, шорты на лямках, колготки, деревянные кубики… Школьником: октябрятская звездочка, пионерский галстук, счетные палочки. Комсомольцем: дипломат, значок "Иси- Диси", напульсник… А когда экскурсовод бережно свинтила крышку с флакона и сунула под нос «Шипр», каким пользовался его отец, а затем «Тройной одеколон», так и вовсе, чуть в обморок не упал. Еще там были «Красная Москва», «Огуречный лосьон», «Чайная роза», «Тет — а - тет». Иглой времени прошила мозг обычная точилка из его начальной школы — гильотинка с пластиковой ручкой. Он ее прямо ощутил у себя в руках двенадцатилетнего, как пальцем упирается в задник, снимает стружку, увидел крошку грифеля…

Чего только не было в этом музее и его первый фотоаппарат «Смена -8», и увеличитель для печати фотографий, и ванночки для растворов, и порошки в пожелтевших пакетиках: закрепитель, проявитель, и электросушилка — все точь-в-точь как у него, и дисковый телефон, как у Торгашовых, и целлулоидная неваляшка, которую ломали на кусочки, засовывали в банку из-под кофе с дыркой от гвоздя, ставили на доску, зажигали, крепко ногой закупоривали крышкой и отпускали в пруд «газовать». Офицерская линейка здесь тоже была, бобинные магнитофоны, кассетники, проигрыватели пластинок, патефоны, линзовый КВН — 49, ножной «Веритас», ручная «Чайка», станки под «Неву», помазки, заводная бритва «Спутник», электрическая «Харьков»… Он все это видел и даже пользовался многим.

После первого беглого осмотра Андрей был словно в тумане.

Нора Яновна пригласила его в буфет, в который можно было попасть, выйдя из музея, пересечь лестничную площадку и войти в соседнюю двушку. Заварку «Индийского чая» разбавляли кипятком из пятилитрового самовара. Пили из граненых стаканов, в эпических подстаканниках вприкуску с колотым рафинадом, и вспоминали СССР. Андрей не мог отделаться от временного «камбэка» и с удовольствием прибывал под впечатлением. Ему хотелось встать, пройти по музею еще раз. Все рассмотреть дотошно и, если можно, потрогать, повертеть экспонаты в руках.

Скоро в буфет начала стекаться публика. Нора Яновна знакомила Андрея с вновь прибывшими. Ими были мужчины разных возрастов, одетые по-разному и по-разному с ним знакомились — кто жал руку, кто приподнимал шляпу, кто обнимал, кто просто кивал.

Чаепитие с бутербродами, сыром и шпротами под скрипучие пластинки Сличенко, Утесова, Шульженко (они это называли «маевкой»), плавно перетекло в застолье. Откуда-то взялась бутылка «Пшеничной», затем «Посольской», соленые огурцы… Первый тост подняла Нора Яновна, как Андрей догадался, она всеми верховодила. Женщина поправила очки, обвела присутствующих взглядом: