Сновидец

— Я тоже её видел… мы все видели, — сказал он наконец. — Парящая Твердыня… да, так и есть… а у меня даже слов не нашлось. Я… — он помолчал, — испугался до смерти. И не стыжусь этого…

Вайми, удивленный признанием, закончил свой рассказ. Он долго колебался, стоит ли говорить об Ахете, потом решился. Вайэрси должен был знать всё.

— Знаешь, — сказал тот после недолгого молчания, — знать такие вещи… тяжело. Наши девушки брезгуют им — боятся, что он испортит их детям породу. Насколько я слышал, ещё ни одна… наверное, он ненавидит женщин. Но если он скажет это нашим девушкам, они его побьют. Он стойкий парень… сильнее, чем многие из нас… и от этого ему ещё хуже. Он даже не может отдаться своему безумию… Ну, я могу поговорить с Ивланой… ей может стать интересно… но вот согласится ли он сам?

Удивленный этим признанием, Вайми задумался. Ему нравился Ахет — не то, чтобы сильно, но нравился. Он видел, как тот страдает, и, наверное, один из всех Глаз Неба, говорил с полукровкой, как друг. Он знал, что Ахет отчаянно несчастен — и всё же не поддавался отчаянию. Он многое замечал, и мужество его вызывало сочувствие. Но представить его на месте Лины он не мог.

— А я? — спросил Вайми, опомнившись. — То есть, я… я подвёл племя, и…

— Но ведь ты не хотел этого, — тихо сказал Вайэрси, не глядя на него. — Знаешь… я решил, что уже не увижу тебя, решил, что ты мёртв, — а я, увы, редко ошибаюсь. Но ты удивил меня, брат. Я не знаю, как вёл бы себя на твоём месте — может, я не вернулся бы… И я хотел бы… чтобы ты жил… даже если меня не станет.

Вайми поднял глаза. Он понимал, что изменился — после того, как у него на глазах погибла женщина, спасшая ему жизнь, после того, как он сразил её убийц. И все стали иначе относиться к нему — они не скрывали своих истинных чувств, или, быть может, замечали его чувства. Ради одного этого стоило пройти через кошмар.

— А как же война? — спросил он.

— Война? Ну, это дело долгое. У нас есть ещё несколько дней… правда, Неймур вновь ушёл в рейд, многие просто разбрелись… я даже не знаю, успеем ли мы собрать их. Но многие из тех, кто придёт в наши леса, умрут, и смерть их будет такой, что остальные вряд ли захотят за ними следовать. Даже если нет, я не собираюсь опускать рук. Что будет в моих силах — я сделаю.

— А если нам не хватит сил?

Вайэрси пожал массивными плечами.

Глава 14

Вайми проснулся, когда чья-то босая нога погладила его поясницу. Он мгновенно развернулся и сел — одним гибким движением. Лина стояла над ним, широко улыбаясь.

— Уже давно встало солнце. А ты всё ещё спишь.

Вайми смущённо опустил голову. Он всегда просыпался, едва начинало светать. Но эта первая ночь в родном доме — первая после всех этих ужасов… он просто должен был выспаться. Именно тут, на мягкой, свежей травяной постели. Сейчас он стал лёгким и сильным.

— Извини.

— Почему? За что?

Вайми открыл было рот, но ничего не сказал. Он вдруг заметил, что Лина раскрасила себя для любви — чего не успела вчера. Тугие полукружия её груди покрывали тонко выписанные цветы со множеством лепестков и тычинок, их пестиками служили кончики её сосков. На лбу, над бровями, она нарисовала третий цветок, поменьше, внизу живота — небольшое мохнатое солнце.

Вайми мягко притянул подругу к себе, провёл чуткими губами по опущенным, подрагивающим ресницам, по животу девушки, неторопливо и старательно целуя её между бедер. Лина задышала чаще, её тело напряглось…

— Вайми, — сказала она, вскрикнув. — Прекрати…

Он насмешливо взглянул на неё из-под упавших на лицо волос, снова мягко потянул к себе… потом остались лишь слитные движения их тел и две пары внимательных глаз, расширенных от удовольствия. Маленькие прохладные ступни Лины скользили по его босым ногам, лаская и сплетаясь с ними… они скрестились на пояснице юноши… сжались в кулачки в резкой судороге предельного наслаждения. Пара перекатилась. Лина уперлась горячими крепкими ладошками в грудь юноши, его ладони — в её удивительно тугой, гладкий и теплый живот, втянутый и подрагивающий от глубины ощущений. Блестящая кожа Лины яростно переливалась над мышцами, и Вайми испуганно вскрикнул, когда где-то глубоко в нём вдруг вспыхнуло солнечно-белое пламя…

* * *

Они замерли, влажные, часто дыша. Вайми с минуту лежал неподвижно, потом повернулся. Лина сидела рядом, глядя на него.

— Извини, — повторил он. — Я ничего не мог с собой сделать. Ты такая красивая…

— Это естественная реакция для юноши.

— Нет. Не естественная. Естественная — это когда знаешь, что всё правильно. А я… То есть, когда я делаю тебе хорошо… мне очень это нравится. А когда я… наслаждаюсь тобой, я чувствую себя виноватым.

— И мне нравится… делать тебе хорошо. А когда я… езжу на тебе, я тоже… но что ещё мы можем делать?

— Есть что-то ещё. О чём мы не знаем.

— Что?

— Мы с тобой любим друг друга, но этого, наверное, мало. Или мы просто что-то делаем неправильно.

— Что? Что тебе не нравится?

— Я… я не знаю. Когда я говорю с тобой, мне хочется тобой обладать. Когда обладаю — кажется, что лучше говорить с тобой о чём-нибудь хорошем. Если бы я только знал, чего хотеть… Это что-то… невыразимое. Удовольствие и радость — разные вещи, Лина. Удовольствие только здесь, — он погладил низ живота. — Радость — везде. Наверное, всё дело в этом. Наши самые сильные переживания связаны вовсе не с любовью.

— Расскажи о каком-нибудь из них, — попросила Лина. — Самом приятном, — она осторожно коснулась четырёх рваных шрамов на его левом бедре. — Наши самые сильные переживания редко бывают приятными.

Вайми кивнул. Эти шрамы подарил ему пардус, — он напал внезапно, сзади, так быстро, что юноша не успел даже поднять оружия. Зверь сбил его с ног и начал рвать. Голыми руками Вайми не мог с ним справиться. Лишь когда пардус решил прокусить ему горло, он смог сунуть ладони в его пасть и разорвать её. Потом добил зверя кинжалом. В глазах его друзей это могло сойти за подвиг. Но он был один.

Когда он понял, что может умереть, его охватил дикий ужас. Он успел вовремя промыть раны — пока гниль с когтей пардуса не попала в кровь и пока он не ощущал боли в возбуждении боя. Но вот рыться пальцами в ране и сознавать, что это тёплое, скользкое — это ты, твоя плоть… когда боль вернулась, стало лучше. Мучительно, но не так страшно. Естественно. Но ему предстояло самое трудное — дойти до дома. Проделать почти полный день пути. И притом на ногах, потому что ползти вышло бы далековато…

Вайми повезло — пардус не задел сухожилия, и он мог идти… если не думать о боли. Что ж, он и не думал — за ним увязалась стая диких собак, привлеченных запахом крови. Двух он застрелил из лука, остальные отстали — но всё время шли за ним в отдалении.

До этого Вайми уже много раз смотрел в глаза смерти, но лишь недолгие мгновения. Теперь же…

Тогда он понял, что такое страх. Именно страх спас его — страх быть растерзанным заживо, страх умереть от боли и потери крови. Именно страх заставил его идти и отбиваться, невзирая на раны, с которыми любой в племени не вставал бы дней десять. Вайми добрался до селения — но лишь потому, что невыразимо боялся умереть. Когда его начали хвалить за стойкость, он не понял. Он дошёл всего лишь потому, что хотел жить. Что может быть героического в спасении собственной шкуры?