Собачий бог

– Похороны, похороны… – задумчиво повторил Густых. – А где?

– Что? – не понял Кавычко.

– Похороны – где? Где этих двоих закапывать будут?

– Так… – Кавычко снова сбился. – На Бактине, наверное. Они же обычно там хоронят, в «предпочетном» квартале.

Он сделал паузу.

– Извините, Владимир Александрович, – с несвойственной ему робостью спросил он. – А можно узнать, почему вы спрашиваете?

Густых помедлил.

– Ну, мы ведь обязаны заботиться о людях. Им, как погорельцам и пострадавшим, надо бы материальную помощь оказать.

Кавычко вытаращил глаза.

– Цыганам? Да у них столько денег… Они себе такие памятники на могилах строят…

Он осёкся. Глаза были по-прежнему круглыми и немного безумными.

– Ну-ну, – ровным голосом сказал Густых. – Видел я их памятники. Рядом с почетными горожанами и Героями России. Кстати, тебе такой не поставят. – Густых помял подбородок, вспоминая что-то важное. Вспомнил. – Значит, фээсбэшник приедет в три?

– Так точно, – по-военному сказал Кавычко.

– А похороны во сколько?

Кавычко вскочил, поняв, что у шефа есть что-то на уме.

– Сейчас постараюсь узнать…

Он вернулся через пару минут, сияющий – даже кудри стали отливать золотом.

– До директора кладбища дозвонился, Орлова, – сообщил он. – Орлов матом цыган кроет. Говорит, что понятия не имеет, как им удалось в «предпочетке» место достать… Говорит, что сам с ними не разговаривал, но его заместитель…

– Во сколько? – прервал Густых.

Кавычко сглотнул и сказал:

– В три часа дня.

– А могила готова?

Кавычко снова оживился, хотя новый поворот темы опять сбил его с толку:

– Про могилу Орлов такое рассказал! Всю ночь целая бригада работала. Это, говорит, целый склеп получился. Большой, на два места, стены забетонированы, внутри – бар с напитками, ковры, лошадиная сбруя…

– Гробы хрустальные? – снова прервал Густых.

Кавычко осекся, теперь уже с некоторым страхом глядя в выпуклые, ничего не выражающие глаза Густых.

Золото в кудрях погасло. Вымученно улыбнулся.

– Гробы импортные, из красного дерева, – лакировка, позолота, ручки для переноски, и все такое…

Кавычко замолчал, боясь, что его снова прервут.

Но Густых молчал. Крутил в руках безделушку, сувенир: никелированную модель нефтяной качалки, подарок от «Томскнефти».

Качнул качалку, поставил на стол. Качалка постукивала, как метроном.

– Вот что. Встречу с Владимировым перенеси часов на… на пять.

Кавычко даже подскочил.

Открыл было рот, но тут же закрыл.

Густых молча смотрел на качалку.

– Значит, на пять? – упавшим голосом спросил Андрей Палыч.

– А что, у тебя появились проблемы со слухом? – бесцветным голосом ответил Густых.

Кавычко отчаянно покраснел. Вышел из-за стола.

– Хорошо, – сказал он. – Я вам когда понадоблюсь?

– Когда понадобишься – узнаешь, – почти загадочно сказал Густых.

Андрей Палыч вышел, не чувствуя под собой ног. Его покачивало, голова кружилась. Происходило черт знает что. Будто сон. Да, кошмарный сон.

Он на секунду задержался в приёмной, переводя дыхание. На месте секретарши сидел здоровенный охранник в подполковничьих погонах.

Он участливо взглянул на Кавычко, спросил:

– Что, Владимир Александрович сегодня не в духе?

Кавычко дико посмотрел на него, не ответил, и выбежал в коридор.

Выждав несколько минут, Густых вышел в приемную. Тускло взглянул на «секретаршу» в погонах.

– Съезжу на место позавчерашней трагедии, на Черемошники.

Подполковник подпрыгнул, схватился за чудовищных размеров трубку еще более чудовищной военной рации образца начала 60-х годов.

– Охраны не надо, – сказал Густых. – Там всё равно за каждым памятником по фээсбэшнику торчит.

– Не могу я вас так отпустить, Владимир Александрович, – сказал подполковник и слегка покраснел. – Приказ есть приказ: сопровождать везде и всюду.

– А если я по дороге к любовнице заехать хочу?

Подполковник покраснел еще больше, набычился и повторил:

– Сопровождать!

– И в сортир, конечно, тоже… – вздохнул Густых.

– До дверей. Туалет должен быть заперт на ключ, а перед вашим посещением в нем должна быть произведена тщательная проверка! – без запинки выпалил подполковник, словно читал невидимую инструкцию.

Густых покачал головой.

Подполковник был уже не красным – багрово-синюшным.

Помолчали.

– Не могу я нарушить инструкции, Владимир Александрович! Не могу! – почти плачущим голосом выдавил подполковник. – Вы и так без телохранителя в машине, а если еще и без сопровождения? Не дай Бог что случится, – хотя бы небольшое ДТП, – с меня же голову снимут!

Густых наморщил лоб, словно обдумывая что-то. Наконец повернулся к двери и уже на выходе, вполоборота, спросил:

– А зачем она вам нужна?

Подполковник позвонил охране, передал «всем постам», положил трубку и задумался. И только спустя некоторое время догадался, о чем его спросил Густых.

Подполковник сквозь зубы выматерился, потом затравленно оглянулся: с четырех сторон приемная просматривалась камерами наблюдения.

Густых поехал на своей «волжанке», группа сопровождения – на сиявшем, новеньком, нежно-сиреневого цвета, «внедорожнике» «Хонда».

Понятно, что идиоты. Их за два километра видать. Но других в охранники и не надо брать. Им думать и некогда, и нельзя.

Мысли мелькали в голове Густых, и мысли были точные, логичные. Ничего необычного не происходило. Хотя Густых чувствовал: необычное УЖЕ произошло.

В переулке, в дальнем его конце, у цыганского дома действительно стояла патрульная машина. Но Густых туда не поехал. Он велел остановиться в начале переулка, у ворот дома, где обитал Коростылев.

«Хонда» приткнулась сзади. Из нее горохом посыпались крепкие здоровяки в камуфляже.

Густых обернулся к ним, спросил:

– Инструкции?