Собачий бог

Напрягшись, Бракин простоял еще несколько минут. И наконец, расслышал звонкий голос Аленки. А потом – повизгивание и лай.

Он снова вернулся на крыльцо. На всякий случай сунул руку в карман, разворачивая промасленную бумагу. Другой рукой нажал кнопку звонка. Трель раздалась где-то далеко-далеко, за двумя стенами.

Пришлось подождать, пока бабка решилась открыть внутреннюю дверь.

– Кто там? – тихо и тревожно спросила она.

– Откройте, это я, свой.

– Кто "я"? Какой «свой»? Ворота заперты, а хорошие люди через заборы не лезут.

– Не лезут, – согласился Бракин. – Но если бы я начал в ворота стучать, милиция услыхала бы.

Бабка ничего не ответила. Видимо, убедилась в том, что открывать не стоит. Потому что, надо полагать, хорошим людям милиции бояться некого. Она уже почти прикрыла дверь, как вдруг раздались радостное повизгивание и лай. Бракин мгновенно узнал свою боевую подругу Рыжую.

– Рыжик! – громким шепотом позвал он.

За стеной завозились. Потом послышался чистый голосок Аленки:

– Дядя квартирант, это ты?

– Да я же, я!

– А ты у кого квартиру снимаешь?

– Да у Ежовых!

Бракин понял, что Аленка решила устроить ему проверку. Но Рыжая взлаивала, пыталась протиснуться на веранду, и вообще делала всякую проверку затруднительной.

– Ну ладно, баба, открой, – сказала Аленка.

– А вдруг это опять тот бабай? – громко спросила баба.

– А бабаями только пугают. Бабаи добрые – ты же видела.

– Ничего я не видела… – вздохнула бабка и Бракин с облегчением услышал, что она подошла к наружным дверям.

Когда дверь открылась, Бракин слегка попятился: перед ним в луче света, пробивавшемся из кухни на веранду, стояла маленькая хлипкая фигурка бабки с огромным топором в руке.

– Ну, заходи, сказала она и попятилась. – Только не балуй: топор видишь? А в доме еще две собаки!

Рыжая внезапно пролезла у нее меж стоптанных войлочных туфель и с визгом бросилась Бракину на грудь.

– …Так вот скрозь ворота и прошел. Положил Тарзана на крыльцо, – рядом Рыжая крутится, тявкает. Я сижу. Велено же: никого не пускать, – баба сидела за кухонным столом с узкого краю. Напротив нее сидел Бракин, а за широким краем, рядком – Аленка и Андрей.

– Баба так бы и не выглянула, да я уговорила. Потому, что Тарзан вдруг тявкнул, да жалобно так! А я же его голос сразу узнаю, – вмешалась Аленка. Она прямо сияла от счастья. У Андрея на лице попеременно выражение блаженства сменялось выражением крайнего недоумения.

Тарзан, обернутый в пальто Бракина, лежал у печки. Рыжая – рядом, ближе к порогу. У Тарзана была забинтована голова, и из-под повязки сочилась кровь. И еще – смешно торчало одно ухо. Расцарапанная морда была обильно смазана «зеленкой», передние лапы тоже забинтованы.

Это уже Аленка его лечила, – догадался Бракин.

– Значит, – уточнил он, – кто-то пробрался к крыльцу с раненым Тарзаном в руках и с Рыжиком, позвонил, оставил собак, а сам исчез?

– Ну да! – радостно подтвердила Аленка и лукаво взглянула на Бракина. Бракину почудилось, что Аленка знает, кто этот таинственный «кто-то».

Надо будет выйти, посмотреть следы, – подумал Бракин. Не Коростылев же решил вдруг проявить милосердие?

И оставался важный вопрос: куда делись овчарки, которые, кажется на самом деле были людьми? То есть, куда делись люди? Причем, если судить по окровавленной шкуре, один из них был вынужден бежать в образе человека.

Поди разберись: то ли шкуры магические, то ли это просто фокус с переодеванием, вроде ряженых колдунов.

– Ну что, собачка, досталось тебе? – спросил Бракин, участливо наклонившись к Тарзану.

Тарзан открыл мутноватые глаза, слегка клацнул челюстями. Дескать, досталось, да еще как.

Бракин взял на руки Рыжую, – она немедленно и мгновенно облизала ему все лицо, – Бракин не успел отклониться.

– Ну-ну, целоваться потом будем, – сказал он. – Дай-ка я тебя осмотрю для начала…

Осмотрел. Кажется, ей тоже досталось: один глаз заплыл почти как у человека, но кости были целы, и крови на ней не было.

Цыганский поселок

Густых прятался в штабелях стройматериалов, приготовленных под строительство нового дома. Он ждал. В доме, где сейчас находилась дева, окна были освещены, и глухо слышалась разноголосая цыганская речь, перемешанная с русскими словами.

Из дома за весь вечер никто не выходил, из чего Густых сделал вывод, что в доме – полное благоустройство, хотя он точно знал, что эта часть поселка была неблагоустроенной.

Долгое сидение в снегу никак не отразилось на нем. Не затекали ноги и руки, и не хотелось спать, и он чувствовал необычную бодрость и готовность к действию.

И еще он знал, что всё должно быть сделано именно сегодня ночью: утром цыгане снова рассядутся по машинам и отправятся в гости к многочисленной родне. Поди тогда, проследи за ними. И день будет снова потерян.

Густых прикрыл глаза, продолжая наблюдать из-под полуопущенных век.

Ага, вот в двух окнах сразу погас свет. Оставался свет в угловом окне, – видимо, там была кухня. Возможно, женщины легли спать, а мужчины еще остались бодрствовать, справляя свою цыганскую тризну.

Звезды усеяли небо. В поселке все давно уже спали. В отдалении высилась труба котельной, из нее в черное небо столбом поднимался белый дым.

После того, как погас свет во всем доме, и во дворе залаяли, забегали собаки, спущенные с цепей, Густых выждал еще с час.

Летом в это время уже начинало светать. Зимой – наступил самый глухой час. Час волка.

Густых бесшумно поднялся, снял пальто и шапку, и двинулся к дому.

Дом окружал довольно высокий забор, кирпичный со стороны улицы и деревянный с боков. Позади дома были надворные постройки, а за ними огороды, и вряд ли там мог быть высокий и надежный забор.

Не оглядываясь и не таясь, в полный рост, Густых подошел к углу – там, где каменная ограда уступала место деревянной. Он взялся рукой за верхний треугольный край доски и легко выворотил её вместе с гвоздями. Гвозди заскрипели, но собаки бегали где-то по другую сторону дома.

Густых с той же легкостью оторвал ещё две доски, перешагнул через перекладину и оказался внутри усадьбы. Проваливаясь в снег, он пошел за дом, туда, где должен был быть второй выход.

Выход, действительно, был – массивная деревянная дверь, даже не обшитая железом.