Собачий род

Он перевел дух. Выпил воды, мрачно оглядел притихшую комиссию.

— Что медицина скажет?

Начальник департамента здравоохранения Ковригин — огромный, невероятно огромный и толстый человек, — завозился.

— Пока мы ведём наблюдения, Максим Феофилактыч…

— За кем? За укушенными или за собаками?

— За собаками… Укушенных за последние дни практически нет.

— Ну да! — ядовито сказал губернатор. — Укушенных нет, — только разорванные на кусочки… А что, по трупу определить ничего нельзя?

— Ну… — начальник департамента здравоохранения задумался.

— Хорошо, с вами понятно. Вы, по-моему, и не пытались ничего определить… А собаки?

— Собаки содержатся в питомнике института вакцин и сывороток, в отдельном блоке. Пока результаты наблюдения отрицательные.

— В смысле?

— Симптомов бешенства у собак из приюта нет.

— Нет… — хмуро повторил губернатор. Помолчал. Потом спросил тихо:

— А что же тогда есть?

Ковригин завозился так, что стул под ним заскрипел, — казалось, вот-вот изогнутые металлические ножки разъедутся в стороны.

— Может быть, мы столкнулись с новым… Неизвестным пока заболеванием… — промямлил начальник здравоохранения, и тут же оживился: — Интересно, главное, что только собаки ведут себя странно.

— Не понял! — рявкнул губернатор.

— Бешенством, Максим, не только собаки болеют, — неторопливо пояснил Ильин. — Другие животные тоже. Кошки, например. Так что если есть эпидемия, кошек тоже нужно брать на учёт.

Губернатор сидел, слегка выпучив глаза.

В наступившей тишине стало слышно, как где-то вдали, за огромными окнами, за бетонными стенами, на берегу реки, завыла собака.

— Хорошо… — наконец выговорил Максим Феофилактыч. — Заседание пока прерывается. Минут на сорок… Никому не расходиться. Чурилов! Немедленно привезите сюда эту запись. Да, и этих двух телевизионщиков прихватите. И побыстрей, пожалуйста. А вы все, — он обвёл взглядом присутствующих, — крепко-накрепко запомните: ни одно слово не должно просочиться за стены этого кабинета. Ни одно! И никому! Даже если шепнёте жене — голову оторву. Ясно?

Ильин чуть заметно покачал головой. Ну, хватил Максим. Это уж чересчур…

Он поднялся, на ходу вытаскивая сигареты. Курить хотелось до звона в голове.

Следом за ним, вздохнув свободнее, стали подниматься и остальные.

— Ковригин! — окликнул губернатор.

Начальник здравоохранения замер, отставив необъятный зад.

— Останьтесь. Вы мне нужны. И вы тоже останьтесь, — кивнул он начальнику санэпиднадзора Зинченко.

И, спохватившись, крикнул уже стоявшему в дверях и закуривавшему Ильину:

— Александр Сергеевич! Ты там про какого-то местного знатока-краеведа рассказывал, помнишь?

— Коростылев! — подсказал Ильин, с наслаждением выпуская в кабинет струю дыма; курить в губернаторских апартаментах строго воспрещалось, и это было элементарной мелкой пакостью за допущенное губернатором мелкое хамство.

Максим всё понял. Поморщился.

— Ну, так вызови его сюда. Вечерком. Поговорим с ним с глазу на глаз.

— Вызову, — кивнул Ильин и закрыл за собой двери с видом вполне удовлетворенным.

* * *

Черемошники

Бракин шёл по переулку, по обыкновению высоко подняв голову и рассматривая даль. Возле одного из домов стояла белая "Волга" с "белодомовскими" номерами. Бракин отметил этот факт, как отмечал и откладывал в памяти все мелочи и случайности, замеченные им в последнее время.

Проходя мимо "Волги", в которой дремал скучающий шофер, Бракин взглянул на дом. За забором было видно новенькое, недавно вставленное окно. А в окне — двое мужчин. Одного из них Бракин знал, потому, что часто видел по телевизору. Другого тоже знал, — но откуда, понял не сразу.

Он неторопливо прошёл мимо, свернул в Корейский переулок, потом на Чепалова… И лишь когда его мансарда замаячила вдали над опушённой инеем черемухой, Бракин вспомнил.

Белое лицо в очках. Лицо старого человека, с глубокими бороздами на щеках. Очки всегда отражают какой-нибудь свет — фонарный, лунный, солнечный. Поэтому глаз не видно.

Бракин встречал этого старика на улице, в местных магазинчиках. Значит, это к нему сегодня пожаловал в гости сам мэр города.

Войдя во двор, Бракин привычно двинулся к поленнице и остановился: часть дров исчезла. Присмотревшись, Бракин понял: исчезли только берёзовые дрова. Под навесом теперь остались одни сосновые.

Бракин вздохнул. Это Ежиха, видать, постаралась. И не поленилась же — все берёзовые перетаскала в дом, на веранду. Да, Бракин, как правило, брал из поленницы только берёзу — она и разгоралась лучше, и тепла давала куда больше. Но делал это Бракин не по злому умыслу, а машинально, уяснив для себя однажды, что берёза для печки лучше.

Бракин покачал головой. Видно, его тут и впрямь считают чужаком. А может быть, и кем-то похуже… Он вспомнил, как однажды случайно подслушал разговор Ежихи с соседкой. Ежиха тогда искоса глянула на проходившего мимо Бракина и вдруг тихо брякнула: "Вот он, нелюдь идёт…".

Бракин усмехнулся. Кем же конкретно его здесь считают? Оборотнем, что ли? Ну, что ж тут сказать… Не без оснований.

Хотя, по идее, Ежиха могла бы сначала сказать: мол, берёзовые нам самим не помешают, дед-то все лежит, болеет, а мне одной трудно три раза в сутки печь топить. А если, мол, только берёзовыми дровами, — так можно всего два раза, — утром и вечером. Дед, как заболел, мерзливым стал, — требует, чтоб в доме всегда тепло было…

Но нет, Ежиха просто молча перетаскала дрова.

Запомним и это.

Бракин набрал охапку сосновых поленьев, пошёл к своей двери. Краем глаза заметил, как в хозяйском окне шевельнулась занавеска: Бракину даже показалось, что он заметил востроглазое лицо Ежихи.

Поднявшись к себе, он отпихнул ногой радостно бросившуюся к нему Рыжую. Свалил дрова у печки. Разделся, заварил чаю, насыпал Рыжей сухого корма, растопил печь. И долго сидел перед закрытой дверцей, глядя в щель на пляску весёлых огненных человечков.

Темнело. Рыжая подошла, потерлась о ногу Бракина.