Солнце больше солнца
Шрифт:
К этому времени баран и овца, которых оставил Москанин парням и Марии, были зарезаны, спроважены в дальний путь, одинокую овечку пока приберегали и потому сейчас ели варёную картошку со сливочным маслом, ржаной хлеб и разные соления. Санечка тронула пальцем стоявший перед Ильёй стаканчик, налитый до половины самогонкой:
– Не тяни - выпей! Или не хороша самогоночка? Я когда плохое приносила?
Илья, жуя картошку, откусил кусочек тугого солёного груздя, сказал:
– Я не пью, как пьяница.
– Конечно, нет, и я тоже не такая, - она выпила свои полстаканчика, и под её
Он сказал с усмешкой:
– Станешь пьяная - я не буду с тобой.
– А чего?
– А то, что с отупелой неинтересно! Я уж тебе говорил!
Санечка в обиде воскликнула:
– А если меня горе ест? Не убили б моего любимого муженька, я бы...
– оборвала она на высокой ноте, и Варвара со своего места ввернула:
– Не убили бы, которого не было, то ты б сюда не ходила?
– Ой ли!
– прыснула Ленка, блеснув белыми зубами.
За Санечку вступилась Лизка:
– Она плохого никому не сказала, зачем её шпынять?
– при этом толкнула плечом Илью, словно призывая вмешаться.
Он повернул к ней голову:
– Репка!
– и причмокнул.
Она, млея глазами, улыбнулась ему, на круглых, с румянцем, щеках заметнее обозначились ямочки.
Маркел постарался напустить на себя высокомерие, проговорил:
– Глупый какой-то разговор.
Обреев с весёлым одобрением кивнул ему, произнёс, как тост:
– Пусть кто скажет умное!
Отозвалась неугомонная Варвара:
– Нынче день Мокей...
– начала она, имея в виду, что сегодня двадцать четвёртого мая - день Святого Мокия.
– Если на Мокея утром туман, всё лето будет мокрое - дожди!
– подхватила Лизка.
– Утром не было тумана!
– заявила Ленка и звучно откусила от солёного огурца.
Варвара настырно, скандальным голосом, сказала то, что ей помешали сказать:
– Давеча вы все побегли в баню на блядство и не видели, какое солнце заходило! О-ой, багровое!
– она, зло волнуясь, царапнула ногтями клеёнку, произнесла торжествуя, словно желая всем несчастья: - Если солнце такое на Мокея, лето будет - пожар за пожаром!
– Это на завалинке старухам говорить, - с презрением произнёс Маркел, усилился придать себе важный вид и продолжил: - Пожары будут, каких ещё не бывало, но только когда наука откроет великие силы. Эти пожары будем мы насылать!
Ленка, жуя, спросила насмешливо:
– Ты и Илья, что ль?
Маркел доел картофелину, взял другую, нанёс на неё кончиком ножа шматок масла.
– Мы - это солдаты будущего!
– хотел он произнести гордо, но вышло чересчур громко, беспокойно, будто он ждал, что его сейчас осмеют.
Илья опять весело кивнул, скользнул взглядом по лицам девушек, выражавшим умственное затруднение, и сообщил, как бы восхищённо приподнимая тёмные брови:
– Он о тех, с кем будет взлетать к небу на военном корабле и по низам всё сжигать!
– Не на корабле, а на плоту из брони!
– опроверг Неделяев, проговорил мечтательно: - Пожары - от одной силы, плот - от другой. Мы будем на нём на вражьи дома опускаться и крошить их!
–
В пыль всех врагов!– воскликнул Обреев, выказывая восторг.
Маркел почувствовал насмешку, его некрасивое лицо налилось тяжёлым озлоблением:
– А плохо тебе не будет, что ты не веришь? Повезло попасть на хорошую дорогу - да собьёшься!
– Говори, говори не свои слова, - обронил уже без смеха Обреев.
– А они неправильные - эти слова?
– запальчиво вскинулся Маркел.
Илья стал есть торопливее и, словно весьма занятый едой, бросил мимолётно:
– Да нет, слова правильные.
Девушки молчали, запутавшись. Они сначала решили, что парни затеяли поморочить им головы, но горячность, с какой Маркел обвинял неизвестно в чём Илью, была явно неподдельной. При этом Илья, не медливший в стычке дать по мусалам кому надо, сейчас словно оробел перед пареньком Неделяевым. Тот, обнаглев, будто в некоем непонятном праве на это, наседал:
– Ага, соглашаешься! Хочешь видеть маяк?
– Я не отказываюсь.
– Веришь, что его увидишь?
– Может, да, а, может, нет, - сказал с набитым ртом Илья.
– Не все такие счастливые, как ты.
Маркел засомневался, с насмешкой или нет произнесены последние слова? Он раздумывал, и тут Санечка, заскучав, повернула к Илье голову, отчего на белой жирной шее сделалась складочка, и произнесла:
– Не хватает радостного!
Налив себе в стаканчик самогонки на глоток, выпила, обсосала пупырчатый солёный огурчик, в томлении зажмурилась:
– Идёмте за делом!
Обреев поднялся из-за стола, девахи вскочили, Лизка, поглаживая себя ладонями по ляжкам, позвала Маркела:
– Давай иди с нами!
Ему сегодня хотелось повысказывать мысли, что не годилось среди голых девушек, у которых свои забота и помыслы. Он ничего не ответил Лизке и, в то время как Илья и три девушки устремились в одну комнату, а Мария пошла в свою, подался за Варварой к себе. Едва переступил порог, подруга разнагишалась; его потянуло поспешить. Кровать принялась скрипеть, испытываемая на прочность жестокой гонкой к мигу сверхнакала. Когда тощенькая, в чём только душа держится, подруга издала последний понукающий вскрик и изнурённо слабеющий, но протяжный стон, парень в нахлынувшей лени придавил её минуты на две, потом вытянулся на боку, толкнул её коленом в бедро и лёг навзничь.
– В селе живут суслики и везде - суслики, - проговорил он, будто возвращаясь к раздумью, от которого его оторвали.
Варвара навострилась. Считая, что он намеренно говорит непонятное, она, дабы не показаться дурой, высказала как о совершенно для неё ясном:
– А то нет!
Он понял её уловку, издал смешок.
– Вот твои родители всю жизнь стараются припасти побольше, а что у них есть, кроме тебя и твоих младших? сколько их - трое, четверо?
– лениво и пренебрежительно проговорил Маркел.
– А я ни для чего не старался!
– продолжил он самовлюблённо.
– А уже имею полдома и какого! Хотя он на троих, но Мария - какая владелица? Ну, кормится при нас, зато и помощь от неё. Во флигельке Софья Ивановна живёт: тише воды, ниже травы. Хочет поститься, молиться - и пусть. Нам не помеха.