Солнце в окнах

Вскоре позвонила Маргоша:

– Ну как ты?

– Не знаю, только проснулась. Пока не вставала, не болит.

– Задала ты вчера, конечно, Лен! Зажигаешь редко, но метко! Зато с мужиком вроде нормальным познакомилась, слава богу!… И машина, кстати, у него хорошая.

– Да ну его. Скучный… Ну, скучный же, Мар! Просидел весь вечер как тень… Не в моём вкусе.

– Интересно, а кто в твоём?! Извини, конечно, но, по-моему, ты сама не очень понимаешь чего хочешь.

– Я люблю весёлых и умных, и… короче, тех, которых люблю! Не, ну спасибо ему, конечно, что довёз и всё такое, молодец… сто очков счастья ему в карму.

– Эль, какая карма? Вот чем не мужчина тебе? Благородный, спокойный, похоже, обеспеченный… И Мишке был бы пример, наконец.

– А если у него эта его машина кончится? Вот останется он без машины. В одном этом своём сером костюме стоять и молчать возле меня. Тогда что, Мар? Сказать: «Ну а теперь, извини, прощай»? Может я и странная, но меня мужчина должен заводить чем-то таким… что у него не отнять.

Марго хохотнула:

– Ну, может с этим у него тоже всё в порядке, ты проверь!

– Мар, перестань пошлить, у меня голова раскалывается.

– Заводить её должны! «Зажигалка» ты наша… Ладно. Может приехать к тебе, привезти что-нибудь? Сегодня могу – выходной.

– Да нет, пока не надо, отдыхай, а то я тебе ночку устроила! Если что Мишу попрошу.

Вообще, откровенность и обсуждение личных проблем не были в характере Эли. Это скорее такая игра, в которую они всегда играли при встрече: «Как жизнь?» – «Да дерьмо!» – «И не говори…» – своеобразный пароль. А вчера ещё и алкоголь заставил болтать глупости. На самом деле Элька давным-давно привыкла пусть плохо, но самостоятельно решать свои проблемы. Денег действительно было мало, вернее меньше, чем хотелось бы, но она не могла сказать, что им с сыном не хватало на жизнь. Эля не была такой художницей, которая «вот художница и всё тут», «хоть трава не расти – буду сидеть и рисовать», нет! Она вовсю крутилась, хватая подработки то тут, то там. Давала частные уроки, занималась репетиторством поступавших в художку, а раньше бралась и за откровенно авантюрные халтуры, о которых ей не хотелось вспоминать. Понимая, что всё это суета, Эля не знала других способов жить и снова бросалась в море не слишком-то выгодных предприятий.

Скоро Миша принёс ей в комнату довольно сносно приготовленную кашу и нарезанное яблоко на блюдце. «Какой он у меня всё-таки хороший!» – умилилась мама.

Затем женщина решила позвонить своему директору, что бы предупредить о больничном как можно раньше.

– Здравствуйте, Марина Оскаровна, я вчера ногу сломала, вернее там трещина. Мне открыли больничный лист… Врач сказал, что это примерно на месяц.

– Здравствуйте, Елена Борисовна. Очень жаль, особенно сейчас, в конце года, когда экзамены на носу. Как же вас так угораздило?! По больничному, вы, конечно, получите мало. Но что же делать… Что уж теперь… Выздоравливайте».

– Да, конечно, – сказала Эля, что бы что-то сказать. Её всегда удивляла эта барская простота: «получите, конечно, мало»… Вот зачем она это сказала?! Я же ногу сломала, а не в уме повредилась! Или Марина думает, что я сломала ногу, свалившись с Луны и теперь жду чудес: повышения зарплаты на больничном?!

– Поправляйтесь, мы вас очень ждём, – закончила директриса, подчеркнув слово «очень».

Елена Борисовна работала педагогом по изобразительному искусству в художественной гимназии, гордящейся своими строгими стандартами обучения. Приближались экзамены и Элька понимала, что «выбрала» для «больняка» самое неподходящее время. Учителя работали строго по графику, заявления на отпуска писали заранее, замещать коллег обычно никто не хотел.

Элька посмотрела на свою ногу в лангете, как-то отстраненно лежащую рядом на кровати. Удивительно как не замечаешь части своего тела, пока они не заболят… «Чёрт! – подумала Элька, – зачем я пошла на эти дурацкие танцы! Вспомнила детство! Нафиг эти флэшбеки?! Кому они нужны? Когда я уже повзрослею, действительно?!»

Первый поход в туалет по сложности хотелось сравнить с покорением полюса Земли. Нога не болела, потому, что Эля не наступала на неё, а прыгала. Добравшись до постели, женщина какое-то время отдыхала от похода, затем ей стало скучно лежать. «Не может быть, что бы я не смогла дойти до кухни и сварить себе кофе! Да хоть ползком!». Ах, да… Только сейчас она вспомнила, что где-то в коридоре, стояли выданные напрокат костыли.

«Сначала кофе, потом все остальные дела», – строго сказала она внутреннему бухгалтеру, занудно канючащему в голове: «И на что мы теперь будем жить?». Эля осваивала костыли. При переправе по коридору в глубинах шинированной ноги появилась ноющая боль, держаться вертикально больше помогали стены, чем эти ходули в подмышках. Когда миссия была выполнена, Элька села на стул, пристроив пострадавшую конечность на соседнем табурете, в кармане халата зазвонил телефон. Это был её вчерашний герой, «мужчина в сером» Виктор. Эля всегда ощущала переход к разговору с другим человеком, как ступеньку, которую надо увидеть издалека, подготовиться, и … всё равно неудобно. «Алло. Да, здравствуйте… Как у меня? Да, нормально. Нет, Виктор, помощь не нужна, справляюсь, мне сын помогает. Спасибо, что беспокоитесь. И ещё раз спасибо вам за вчера». Эля всем телом чувствовала неудобство этого разговора. Её удивляла эта его уверенная и спокойная манера, она даже казалась немного угрожающей. «Почему он так настойчив? Разве не было видно вчера по моему лицу, что он мне не понравился и что мне просто неловко ему отказать? Странный какой-то… Совсем что ли гордости нет?». Что-то мешало Эле сказать напрямую: «Виктор, я благодарна вам, но, извините, вы не в моём вкусе, поэтому я не вижу смысла терять наше с вами время. Не звоните мне больше». Что-то мешало, впрочем, как и всегда. «Хорошо, я позвоню вам, если что-то будет нужно. Обещаю» – без зазрения совести соврала Эля. «Да, можете позвонить попозже, конечно. До свидания» – частила она в телефон, что бы побыстрее закончить разговор.

Повесив трубку, Элька почувствовала облегчение, двумя разговорами с людьми меньше. Положение в котором оказалась редко болеющая Эля, было настолько необычном, что ставило в тупик. Она никогда не просила о помощи. Даже после похода к психологу, это не изменилось. Ей не помогло. Мысль о том, что она может быть кому-то обузой, тратить чьё-то время, выглядеть или казаться беспомощной, вызывало настолько непереносимое чувство, то на вопрос психолога «а почему – нет?», Элька неожиданно для себя горячо возмутилась. «Знаю я этих бедняжек, «слабых», «беззащитных», актрисы больших и малых театров! Раздающие задания направо и налево, уверенные в том, что окружающие живут, что бы их выполнять! Ну, разумеется! Ни у кого же нет планов, кроме как подчиняться их капризам и приказам! «Слабый» пол! Как же, «слабый»!» – она осеклась тогда, не желая дать волю ярости, поднимающейся из груди и перехватывающей горло. Психолог попросила продолжать, но Элька помрачнела и замолчала. Эта ярость не была для неё тайной за семью печатями. В детстве ей капризничать не разрешалось, а младшая сестра только и делала, что надувала губы по любому поводу. Однажды Элька глубоко заснула, зачем-то перед этим заперев дверь в спальню, и не слышала, как взволнованная мама долго стучалась. А когда проснулась и открыла замок, то получила трёпку за то, что «врала и прикидывалась, актриса!». С тех пор слово «актриса» стало для неё однозначно ругательным. «Да нет! Конечно, я попрошу, когда буду уверена, что этот человек мне настоящий друг, или когда будет ну очень сильно надо, или когда…», – утешала себя Эля. Но в жизни это «когда» – никогда не наступало, отодвигаясь до неопределённых времён и ситуаций.

Кофе был выпит, откладывать мысли о возникшей проблеме дальше было некуда. Элька уныло задумалась о бухгалтерии. Накоплений у неё не было, от зарплаты осталась сумма, на которую можно было жить примерно месяц, если экономить. Репетиторство? Преподаватели брали учеников для подготовки в ВУЗы и художки обычно осенью и потом занимались с ними до лета. Символические алименты выглядели скорее насмешкой. Бывшего мужа, просить – не вариант, ей сразу вспомнились те считанные случаи, когда она обращалась к нему после развода. Иногда ей казалось, что сумей он убить её без последствий – не сомневался бы не минуты. Да чёрт с ним… И всё-таки, надо что-то быстро придумать. Оплату квартиры надолго отложить не удастся. Отодвинув мысли про займы и кредит куда подальше, Элька решила хорошенько подумать ещё раз. «Не может быть, что бы я ничего не придумала… Раньше всегда получалось! Что-то вчера уже было про деньги… А, Марго говорила… говорила… продавать свои картины. Приятно, конечно, помечтать! Но не легче ли продать, например, недавно купленный телефон, пользоваться пока старым. Сколько он там стоит? Нет, не вариант».

В одном отношении Маргоша безусловно права, пора бы уже что-то предпринять, для увеличения своих доходов. Они с сыном жили на съёмной квартире, выбранной как удачный компромисс между сносной ценой, наличием двух комнат и не слишком мерзким видом из окна. Жильё им сдавала бойкая приземистая женщина с громким голосом и наигранным смехом, Ирина. Ничего плохого о ней Элька сказать не могла, возможно, потому, что ни разу не задерживала квартплату, не заливала соседей и вообще была образцовым арендатором. Как она отреагирует на просьбу подождать с оплатой – было неизвестно.

Эля опять почувствовала грусть. Бывшие одноклассники один за другим покупали квартиры и машины, ездили заграницу. Институтские тоже не отставали, если кто-то из них и снимал скромную квартирку, то в Париже. Неужели она так и будет всю жизнь жить на съёмных квартирах и сводить концы с концами?! Сказать по правде, этот вопрос не особо волновал Элю в обычное время, но это время не было обычным.

Неуклюже поднявшись на костыли, женщина заковыляла в кладовку, где несколько лет лежали её немногочисленные картины. «Почему бы и нет? – Разговаривала сама с собой Эля, рассматривая с трудом вытащенные в коридор холсты. – Вот эта довольно интересная… Не шедевр, конечно, но крепкая такая академическая работа». Прислонив холст на подрамнике к более освещенной стенке коридора, и усевшись напротив прямо на полу, Эля посмотрела на картину внимательнее. Это был портрет её отца, одна из первых самостоятельных работ маслом. Она сразу вспомнила всё о том, как создавала её: третий курс, весна, курсовая работа… Было дано задание писать обязательно с натуры и Элька несколько раз ездила к родителям. Отец тогда послушно позировал, понимая, что это не игра, а нужно для дела. Он терпеливо сидел час и больше, пока не становилось заметно, что устал, тогда Элька заканчивала, и они шли на кухню, к накрытому мамой столу. Работа писалась легко, с первого раза, её и приняли сразу, оценив на отлично, хотя многие однокурсники замучались тогда переделывать и сдавать въедливому куратору Борису Николаевичу (известному своей лютостью, Бориске). В чуть лохматом от переездов прямоугольнике холста находился портрет не старого ещё мужчины, взятого по пояс, с выразительными руками, сложенными на столе, на переднем плане. Он смотрел из этого несуществующего измерения так внимательно, и даже пронзительно со скрытой улыбкой во взгляде, что казался живым гораздо более, чем сам зритель. «А не плохо нас учили, кстати!» – с гордостью подумала Эля. Из долгого кладовочного заточения были вызволены ещё несколько холстов, в основном реалистические пейзажи. Один учебный рисунок натурщицы выглядел законченным и довольно эффектным. «Что ж, остаётся посмотреть в интернете, сколько могут стоить мои «шедевры». Элька включила ноутбук и стала искать соответствующие сайты. В этот момент позвонила Марго.