Сольник

дом

В новом районе, бывшем загоне, вырос огромный цементный кокон. Серая пыль, затвердев в бетоне, схватила и держит тысячи окон, тысячи стенок, балконов, дверей, тысячи вечнозеленых людей, тысячи разнокалиберных глаз, тридцать тысяч зубов и пять тысяч фраз. Стилизованный внук Корбюзье с Ван Дер Рое: небо — два с половиной метра, очередной рывок домостроя — девять квадратов на человека! Пищеводы подъездов, давясь, пропускают тысячи тонн живой биомассы. «Нам луше не надо» — это считают передовые рабочие классы. Тысячи кухонь каждое утро жарят на нервах куриные яйца. В тысячах спален каждое утро, нежно сопя, заплетаются пальцы. Здесь ежедневно кого-то хоронят. Через неделю — горланят свадьбы. — Не стой под балконом — горшочек уронят! — Легче, родной, не провалилась кровать бы! Одиночество здесь — царица досуга, среди соседей — ни врага, ни друга, вон, бабка грустит, опадают бока, нет ни овец, ни козы, ни коровы, ей на балконе завести бы быка, а то на кой хрен такие хоромы? Я тоже живу здесь, в квартире сто три, и у меня двенадцать замков на дверях. Я закаляюсь летом без горячей воды и размножаюсь зимой при электросвечах. Я замурован в этом каменном веке, переварен железобетонным блоком, я наблюдаю — как в сжатые сроки сосед убивает в себе человека. А миллионы мечтают об этой крыше, нем им покоя под залатанным небом, в тысячи глоток — граждане, тише! Ведь я помню, когда мы делились хлебом, делились солью, посудой, дровами, ходили к соседкам за утюгами, слушали хором футбол и хоккей, короче, были, были…

площадь

В одиннадцать утра на Красной площади (как странно, где я?) стоял на Лобном месте с чашкой кофе и сигаретой, рассматривая беспомощные животы стрельцов, Петра угрюмого на месте Мавзолея, кумач революционных, четвертованных, остриженных в квадраты молодцов. Музеем историческим смотрел я это утро. Космическим дышала площадь, я вновь — рождение поэта. Спина кремлевская — Буденновская лошадь, Гагарин, чья-то злая камасутра. И вот прощенное, моченое пространство, ограниченное властью, стало частью, моей любимой чашкой кофе с сигаретой.

сон

э. ш.

Летчик в самолете говорил о птицах, погружались в землю медные огни. Может быть, нам, друг мой, больше не садиться, разделить с пернатыми оставшиеся дни. Ангелы и бесы, черти, херувимы, ты в окно влетела, села на постель. «Как наш сын? — спросила. — Под звездой одни мы». Я смотрел на рамы сбитые с петель. «Хочешь, полетели — покажу, где свили Мне пространством время, оглянись, чудак». Мы бродили в странном, параллельном мире — В сказке или детстве, но, увы, не так. Ветрами влекомы зеркала, машины, нет границ у слова, с правдой слита ложь, серебро Шагала — вещие картины. «Где мы?» Улыбнулась: «Все потом поймешь». И в небесном Храме плыли наши лица, Феофан расписывал так иконостас… Летчик в самолете врал о райских птицах, а в иллюминатор улыбался Спас.

беда

э. ш.

Выросли перья у тощей весны. Серая грязь от луны до креста Затопила дома, как кошмарные сны, Как голодная шлюха после поста. Реки утюжит ветер-каток. Из сучьев вылазит зеленый свист. Пищит вода, гуляет Восток, Ухмыляется Запад-контрабандист. У котов съезд всех кошачьих каст. Снег в дырах, как память, ворон не счесть. У кобелей по талону, но всем сука не даст. Оттаяло все: и любовь, и месть. А я не рад теплу, я разлюбил рассвет. Я сижу в темноте, шевелю весной. И мне кажется, что меня уже нет, Потому что тебя, тебя нет со мной. Матерится Земля — шкура на китах, Драные бока, гормоны в аду, Солнце ударило небу в пах. Деревья торчат по колено в бреду. Полным распадом мира весна Салютует всем нам, что она удалась. Чует новые запахи стерва-страна, Все готовится жить, ты одна не спаслась. Сосны-виселицы, дождь-срок, Разлука-беда уже на крыльце. Перелетные птицы кричат между строк. Я стираю глаза на своем лице. Мне они ни к чему: ведь тебя больше нет. Тонет память обрывками в луже воды. Я глотаю последний огонь сигарет, Я впустил ее в дом, я в тисках у беды…

адам и ева

Вечер холодный, белый. День был такой прозрачный. Я стал не очень смелый, Город родной, не мрачный. Шторы штормят на окнах. Ты, как весна, смущаясь, С чем-то чужим прощаясь, Сбросила всё, что сохло. Скинула всё, что было, Нежность взорвала стены, Время в зрачках поплыло, Стало живою веной. Пальцы — слепцы по коже, Слышу твое дыханье, Губ твоих, слов касанье Чувствую осторожно. Поцелуй превращался в вечность. В небе — крылья, стихи и ноги. Осязание — смысл дороги. Обладание — бесконечность. Пригласила меня на танец, Исчезая, летали лица, Я — зарезанный, глупый агнец, Ты — растрёпанная синица. Как предчувствуют счастье люди, Разбиваясь о стекла-дали, Мы любви все края познали, Но не ведали, что так будет. После в окно курили. Думали — не напрасно. Вспоминали, как глупо жили… Утром ты так прекрасна, Утро в твоих ладонях, Пью эту живую воду.

понедельник

Вчера был праздник, нынче — пробужденье, Весь в синяках, да плюс хмельной синдром. Лежу, курю, болею животом, Ох, погулял я в это воскресенье! Вчера — свиреп, силен, умен и смел, Сегодня тих, спокоен, особачен. Мой нос распух, язык одеревенел, Вчерашней дракою печально озадачен. Смотрю на женщину, которая со мной, Вчера пришла — и до утра осталась. В ее глазах ко мне любовь и жалость, А у меня душа — хоть в мир иной. Она спокойно ходит по квартире, Стирает пыль и кровь с моих штанов, Она красива в этом душном мире, Она молчит, нет слова без основ. О Боже, как никчемна жизнь моя И как ничтожна дряхленькая вера, Смотрю на долгожданную тебя, Но ты, пожалуй, мне уж надоела. Мы ангелочки пошлого Ватто… Да, все не то. Что, радость, заскучала? Подай-ка мне гитару и пальто, Пошли гулять, начнем дышать сначала.

любовь

В скользкое будущее трудно попасть голосом, как голое тело достать из бездонной проруби. Прошлого нет, но растут еще ногти и волосы, и похожи на летающих крыс серые голуби. Любовь — странная вещь, она порхает вне времени, и всегда мимо нас, когда так этого хочется. Без любви мы — усталость последнего дня творения. Между прошлым и будущим наши тела полощутся…

трек 5

я

Я — весь скрученный нерв, Моя глотка — бикфордов шнур, Которая рвется от натиска сфер, Тех, что я развернул. Я — поэт восходящего дня, Слишком многого не люблю, Если ты, судьба, оскорбишь меня, Я просто тебя убью. Я — весь живой человек, Я падал тысячи раз, Сотнею проклят, сотней воспет, Снова встаю сейчас. Я обожаю красивую жизнь И нашу великую грязь, Кого трясет — тот может пройтись, Кто трус — из телеги вылазь. Я называю плохое дерьмом, А хорошее — красотой, И если что не разрежу умом — Распакую своей душой. К черту слезы — от них тоска, Наше время не терпит соплей. Посмотри, старина, на живого щенка Он добрее тебя и злей! Сквозь голодную толпу, Стоящую за искусством, Лезу, раскинув всех, Без очереди я. Поднапри, веселей, мы искусству, Без сомнений, прорубим русло, Мы искусству прорубим русло, Становитесь за мной, друзья.

серый голубь

Липкий ужас под куполом цирка, в боксерских початках, Жмет балетная пачка, страховка на рыбьем меху, Расползаясь по льду, одурела глазная сетчатка. Тощий зад напряжен, коченеет и рвется в паху. Ты, конечно, везде — намбер ван теле-еле помоек, На корпоративах кричишь средь волков одинокой овцой. Соблазнитель загубленных душ и облом перестроек, Ты лети, серый голубь, лети и, конечно же, пой. Серый, добрый маньяк, голос твой в каждом доме на ужин, Льешь густой позитив на тарелки унылых надежд. Вездесущий «звезда», ты, как воздух надушенный, нужен Стране тяжких запоев и канувших в Лету побед. Благодарный слуга, долетел до высокой награды, Был простой педераст, оказался большой патриот, Искрометный танцор на шесте, и тебе очень рады Их Сиятельство сами, если пресса, конечно, не врет. И не важно, что где-то сломалось в этом гребанном мире, И не важно, что лира — тоска, ну а муза — отстой, Ты лети, серый боров, в национальном зефире, И не важно про что, ты лети и, конечно же, вой. Для чего и откуда на нас эта Божия кара? По глухим деревням, на заставах, в бескрайней степи Нам лишь несколько лет до позора, три дня до кошмара, А ты пой, серый боров, ты вой и, конечно, свети!

мама, это рок-н-ролл

Были времена и получше, были и почестней. Догорали дожди да веселые путчи, умирали ночи без дней. Были времена и построже, а были просто — пей, ешь да гуляй! Колотились и корчили пьяные рожи песни наших веселых стай. Были времена и почище, а были просто — ни да, ни нет… Рок-н-ролл рожден в одна тысяча девятьсот… световых лет. Наши песни — любовь и голод, под наши песни вставала весна, Драли горло нам серп и молот, благословила наш мир война. Когда власть валялась на улице на глазах у пьяных бичей, А орел походил на курицу, а страна была просто ничьей, Когда ветер сжигал нам руки, рвал историю баррикад, На любви только драные брюки да жестокий голодный взгляд. И рассовав по карманам речи, будущее — ваша мать! Ты залезала ко мне на плечи, а на сцене подыхала рать. И мы меняли вино на воду, доставая из пепла смычки, Для скрипок, которые запросто смогут умереть от этой тоски.

что мне расскажет спящий проводник…

Что мне расскажет спящий проводник? Пустые, дребезжащие стаканы на столике купейном у окна, несущегося мимо станции, вспорхнувшей в темноте. Мента, курящего в кулак заснеженной пустыни, точнее — глубины. Где, как нетрезвый, глупый ученик, стыдливо вывернув карманы, — мир наш пред Господом поник. Когда со мною встретится она — веселая, без грима, проявятся ли строчки на листе бумаги, что я комкал и таскал в башке своей, как в мусорной корзине, поверив благородной пантомиме — ее безмолвной красоте? Когда минуты станут длинными руками неотвратимой смерти, чем время будем мерить мы? Во что сыграем с ветром, облаками — одни среди зимы? Что мне расскажет Родина моя с плывущими кусками на экране любви замерзшей, вьюгой февраля, в пустой и темной пропасти зрачка по расширяющейся звездной пилораме? С водой технической, прокисшей в кране, в разбитом шприце тощего торчка, что в туалете просыпается, зевая, и смотрит на поля. Страж у дороги — пухлый снеговик, смотрящий зорко черными углями на сползший в яму старый грузовик, и тусклый мат, и полный жизни крик. Заливисто сверкает детвора, лишенная абстрактного мышленья, мир символов нелепых разрушая, ни с чем чужим взгляд этот не мешая, сметает нас, как мусор со двора. Что мне расскажет нищая старуха на злом перроне, с полным котелком картошки сваренной — назойливая муха, под хамством мокнущая, как под кипятком? За поездом устало семенит — глазами, полными разлуки и труда, руками, верными прощению и ласке. — Сынки, еда… — чуть слышно говорит, — кому, сыночки, деточки, — беда? Что мне расскажут эти города: многоэтажки, склады, чьи-то норы, одушевленные граффити гаражи и серые бетонные заборы? Унылая, неверная среда всех дней недели, ловит поезда, что до смерти ей надоели. Окраин грязных этого покоя никто не ценит, верится с трудом, что столько поколений есть в крови сего надоя. Но там, где третий, рядом еще двое, и свечкой теплятся церквушка и роддом. Куда они все едут? Что влечет нас всех в пространствах этих дальних, что в этих городах суицидальных где точно всё и всё так любит счет? Там всё конечно, кроме пустяков, что вечностью особенно любимы. И хочется простить мне остряков, в пространство бросивших: «НЕТ, НЕ РАБЫ МЫ!»