Совершенство

Имена, слова, даты. Целые жизни, сведенные всего к паре фраз.

А потом, посреди большого участка, обнесенного узорной изгородью, он замечает одно-единственное надгробие. Странно видеть ее здесь совсем одну, в стороне от других могил. И тут до него доходит, что места рядом с ней, должно быть, пустуют в ожидании ее родителей.

Руки у него сжимаются в кулаки, и он стоит, глядя на простую надпись, на хрупкие очертания цветов, выбитые в полированном граните. У него зудят пальцы от желания прикоснуться к буквам, составляющим ее имя, понять, такие же ли они настоящие на ощупь, как она сама; понять, осталось ли от нее хоть что-нибудь – здесь.

– Привет, – говорит он каменной плите, – Люсия Рейн Грей. С 1981 по 1998. Любимая дочь и подруга.

Он чувствует непонятную ярость при виде этого, такого обычного памятника, и с его губ срывается несколько отборных ругательств. Вздрогнув, он оглядывается. Он по-прежнему один, но его наверняка было слышно на другой стороне холма.

– Вы что, шутите? Могли бы и постараться немного.

Он запихивает замерзшие руки поглубже в карманы и смотрит вдаль, поверх могил. Ни деревьев, ни домов, – ничего, что могло бы сдержать ветер, впивающийся холодом ему в бок, подхватывающий с могил увядшие цветы и несущий их, завывая, вниз по холму, прочь от тех, кому они предназначались. При всех стараниях ветра здесь царит почти сверхъестественная тишина. Колин садится на мокрую жесткую траву, растушую на ее могиле.

– Прошлым вечером танцы были, – говорит он. – Джей пошел с Амандой.

Он улыбается, в точности представив себе ее реакцию.

– Я собирался тебя пригласить, но… – Он подбирает камешек, поворачивает в ладони. Низ камешка мокрый и блестит, как оникс, но верхушка сухая и белая, непрозрачная. Просто удивительно, как вода способна преобразить простой камень так, что он выглядит драгоценностью с одной стороны и осколком цемента – с другой. Прямо как озеро.

– Я тут, на этой стороне кладбища, в первый раз, и да, тут жутковато. Ты знала, что мои родители – прямо вон там? Подумать только, как это странно: для меня уже было приготовлено местечко на семейном участке, когда тебя хоронили. – Колин качает головой, и холод, воспользовавшись этим, пробирается к нему под одежду. – А ведь правду говорят, что на кладбищах жутко. Можно подумать, тут полно призраков и смерть повсюду, но они просто… такие пустые. Это-то самое странное и есть, ощущение, что это место – совершенно пустое и заброшенное. Да кому надо тут болтаться? Не удивительно, что ты решила появиться вновь на тропинке, где деревья есть, и вода…

Он опять замолкает, подняв взгляд к низко нависшему белому небу. Между тучами виднеется прогал, похожий на водоворот, и он представляет, что именно туда засасывает улетающие души.

– Странно, конечно, но я рад, что это именно я его увидел, как он тебя забрал. Мне хочется думать: то, что его поймали тем вечером, было не зря. Вселенная – твой должник, Люси. Ты заслуживаешь вернуться.

Он прочищает горло, делает глубокий вдох, пытаясь сделать так, чтобы узел в животе развязался.

– Ну, в общем, я понимаю, что разговариваю сам с собой. Тебя здесь нет, потому что иначе ты давно бы уже сообразила, как создать себе тело из всего этого. Но я знаю, где ты. Думаешь, это странно, что я понимаю – все эти люди здесь, на кладбище, их действительно больше нет, но то, что нет тебя – я принять не могу? На маминой могиле я ни слова не сказал, потому что какой смысл? Она ушла уже давным-давно. Ты знаешь, что я даже лицо ее едва помню? – Он пожимает плечами, бросает камешек на землю. – Но не твое. Я помню каждую твою улыбку, и прошлой ночью я, наверное, полчаса представлял себе во всех подробностях выражение, какое бывает у тебя, когда ты заплетаешь косу. Я знаю, как ты держишь карандаш, и ты всегда кладешь правую ногу на левую и почти никогда – наоборот. И я знаю, где ты, Люси. Никогда раньше я не чувствовал, что кто-то ждет меня, Люси, ни сестра, ни мама с папой. Это всегда была только ты.

Он глядит вниз, на мертвую траву у себя под ногами, и срывает один стебелек. Корень у него нежный и зеленый, несмотря на то, что верхняя часть – сухая и желтая. Трава все еще жива там, под землей.

– Последние пару недель я все думал, как такое могло произойти, и, мне кажется, теперь я понимаю. Меня здесь быть не должно. Дот мне это не раз говорила – шутила, что у меня девять жизней, – но я никогда особо об этом не задумывался, понимаешь? Я должен был погибнуть вместе с родителями – и, по крайней мере, еще раз десять после этого. Даже карьер меня не пугал. Когда я упал и сломал руку? Вот тогда в первый раз я подумал: вот и все. Это конец. Но это был не конец. Ты смотрела за мной, ждала, и мне кажется, что эта самая мысль, наконец, призвала тебя сюда. Для меня не все было кончено, и для тебя тоже не все кончено. Мы связаны так, как никто другой в мире. Я не дал человеку, который убил тебя, уйти, а ты вернулась обратно, потому что знала, сколько я потерял.

Он роняет травинку и проводит рукой по другим пожелтевшим стеблям, крепко сидящим в земле.

– Думаю, я пытаюсь тут сказать – я надеюсь, что ты ждешь меня, Люси. Потому что в этот раз я проведу тебя через ворота, а не наоборот.

Глава 35

Она

Люси делает вдох. Выдох. Открывает глаза навстречу сверлящему желтому свету больничных ламп. Она в коридоре медпункта.

Из дверей палат не доносится ни звука, и тут ее охватывает паника: она опять исчезла.

Как долго ее не было?

Она встает, тихо подходит к ближайшей двери.

Осторожно заглядывает в палату и видит Колина, спящего на боку. Облегчение затапливает ее теплой волной. Трубки, идущие от капельницы, ныряют под одеяло, и ей видна только лохматая макушка, торчащая наружу. Такое чувство, что только теперь она может снова дышать, зная: у него все хорошо, настолько, что его переправили сюда из больницы.

Ей не хочется будить его своим холодным прикосновением, так что она садится у койки и ждет.

Она обещает никогда больше не возвращаться в озеро. Обещает не дать Колину вернуться туда тоже.

Все в порядке, говорит она себе. Именно этого она и хотела, чтобы Колин был в безопасности; это – прежде всего. С каждым вдохом она чувствует себя все сильнее, будто воздух, минуя легкие, напрямую встраивается в ее тело, клетка за клеткой.

– Прошу прощения? – Слова и тон совершенно не совпадают; вот она, ледяная вежливость, только «лед» здесь уместнее заменить «кислотой».

Люси вскидывает голову и натыкается на взгляд знакомых темно-карих глаз Мэгги. Она не думала, что медсестра встретит ее с распростертыми объятьями, но откровенную злость на ее лице Люси увидеть не ожидала.

– Какого дьявола ты тут делаешь? – шипит Мэгги, бросая быстрый взгляд на кровать.

– Жду, когда он проснется.

Мэгги опять смотрит на укутанную фигуру, потом снова – на Люси, так, будто она явилась сюда голой.

– Девушка, вы с ума сошли? Это не Колин.

Стул со стуком падает на спинку, когда Люси встает.

– Где он? Я оставила его в больнице, но очнулась здесь. Я думала…

– Оставила? – спрашивает медсестра все тем же злым шепотом и тянет Люси к двери. – Оставила – типа вышла на минуточку? Воздухом свежим подышать? Люси, Колина выписали из больницы три недели назад.

– Три недели? – переспрашивает Люси, чувствуя, как свинцовый шар страха давит ей внутренности. Мэгги кивает и берет карту с койки спящего незнакомца. Ее слова становятся на место у Люси в голове, как куски головоломки. – Какой сегодня день?

– Воскресенье. И он только что был здесь, искал помощи, чтобы тебя найти. У мальчика было такое лицо, будто он каждый камешек готов перевернуть, если понадобится. – Мэгги качает головой, и Люси понятно – она считает, что он зря старается. – Будто это имеет значение. Я сказала ему, что это произойдет, что ты исчезнешь без следа, а он останется здесь, пытаясь собрать себя по кусочкам. Такие, как ты, годятся только сердца разбивать. Счастливыми и здоровыми мы вам не нужны, нет. Вам нужно сломать нас, до крайности довести, взять с собой туда, где нам делать совершенно нечего. Будем надеяться, он умнее, чем была я.