Спешите делать добро

Зоя. Сима!

Сима. Ну а чего? Я правду говорю! Ты к хорошим людям попала – спасибо скажи!

Горелов еле удерживается от комментариев и на цыпочках удаляется на балкон.

Тетя Соня. Что ж делается, прям не могу! (Плачет, уходит.)

Зоя. Ну, сейчас весь дом будет в курсе! (Ане.) Давай тут сама, у меня там все перестоялось на кухне. (Выбе­гает.)

Аня. Иди-ка сюда, иди. (Усаживает Олю рядом.) Ну, ты что? Отмылась? Вот видишь, как хорошо голову про­мыли, я говорила… А ты как думаешь, волосы – длин­ные или подстричь?

Сима. А я-то что ж? Сколько времени? (Борису, ко­торый осторожно удерживает ее.) Ты чего? Ну, Бориска! Что с тобой? Я пошла. (На ходу треплет Олю по плечу.) Живи, дева, радуйся! Появление Христа народу! (Выходит.)

Борис пробирается за ней.

Аня. Это Сима, соседка сверху. Ты поняла? Тетя Соня, с собачкой, она напротив живет, а Сима – наверху. Она хорошая. Она простая, веселая, бригадиром на фабрике работает… Ну скажи нам что-нибудь, еще и голоса твоего не слышали. Мы не кусаемся, правда, Сергей? Я – Аня, ты запомнила?

Оля кивает.

Тебе здесь нравится?

Оля кивает.

Ну и отлично… Сейчас обедать будем, потом гулять пой­дем. Увидишь, какая у нас Москва красивая…

Сережа. Вечером салют будет.

Аня. Конечно. Салют, иллюминация. Хочешь на Красную площадь?

Голос Зои: «Ань! На минутку!»

Иду! Ну, вы тут пообщайтесь! Сереж, покажи пока что-нибудь Оле, мы сейчас… (Выходит.)

Пауза.

Сережа. Хочешь с балкона посмотреть?

Оля молчит.

Мне папа денег дал, я послезавтра ласты куплю…

Оля молчит.

Подожди, я тебе покажу… Аня в туристическую в Африку ездила, одну мне вещь привезла… (Выбегает.)

Оля остается одна. Начинает плакать. Навзрыд. Влетает Сережа в страшной африканской маске, с копьем.

И замирает. А в другую дверь входят Аня и Зоя, затем Борис, с балкона – Горелов, а после всех – Мякишев, веселый, в свежей рубашке. Все стоят и смотрят. Оля плачет.

(Снимает маску.) Пап, это не я. Честное слово!

Все поворачиваются к Мякишеву.

2. Оля

Та же комната в доме Мякишевых, солнце, утро. Вовсю орет проиг­рыватель. Оля на том же месте, где она плакала, только теперь она покатывается со смеху. На ней другое платье, у нее другая прическа.

Ее потешает, пляшет перед ней Сережа – в подводной маске, с ла­стами на руках. Входит Мякишев с газетами.

Говорит – его не слышно. Оля бы­стро выключает музыку, хватает утюг, гладит.

Мякишев. Вы что, с ума съехали? Через пятнадцать минут такси придет!.. «Ну, развинтилися! – как говорил наш сержант Подвалов. – Но мы обратно завинтим!» Мать неделю в командировке – у них тут что хочу! (Сереже.) Ты готов?

Сережа. Всегда готов!

Оля прыскает.

Мякишев. Без шуточек. Я и так из-за вас сегодня опоздаю, в десять пятнадцать совещание. Ох, врежут нам сегодня! (Просматривает газету.)

Оля. Все работаете да работаете, а вам все врезы­вают да врезывают.

Мякишев. Везде жара, в Испании – сорок два… (Оле.) Угольный комбайн видала?

Оля. Что на стенке-то висит?

Мякишев. Знаешь, что это за машина?

Оля. Страх.

Мякишев. То-то что страх. Это одна из самых кап­ризных машин на свете. А надо, чтобы она была самая некапризная. Поняла? Вот за что и «врезывают»… Зав­тракать мы будем сегодня?

Оля. Вас жду. Я уж сосиски полужила.

Мякишев. «Полужила»! Как надо сказать, тетя?

Оля. ПоклАла!

Мякишев. Еще не легче.

Оля. ПоклалА.

Мякишев. О великий и могучий русский язык!..

Сережа. Положила.

Оля. Сама знаю. ПоложИла.

Мякишев. Запоминай, запоминай, а то в школу придешь…

Оля. Не в школу. Я к Симе на фабрику пойду.

Мякишев. Что-что? Что-то новенькое… Сидите тут, изобретаете? Без Симы как-нибудь решим. Давайте! Быстро!

Оля было нахмурилась, но Мякишев хватает ее за нос, она ойкает.

Он выходит. Сережа гримасничает ему вслед.

Оля (дает Сереже легкий подзатыльник). Ну-ну! На отца-то родного!

Сережа. А чего он? Я, может, в лагерь вообще не хочу!

Оля. Мужики не поевши, они всегда такие. Щас по­ест, отдобреет. Ну-ка, стой! (Погладила и повязывает Сереже пионерский галстук.) Да стой, не переминайся!.. У нас, помню, слышь, принимали тоже в пионеры, а я малая еще была да в те поры-то у бабушки-то зазимовала, в Ключареве. В ту зиму мы с Феденькой там укрылися, с братиком. Ну, меня и пропустили они. Так я сама после тряпицу-то кумачовую повесила, вот так уголком, и ношу. А она-то и говорит: «Ты, Соленцова, почему? Какое право? Ты не принятая». И снимать силой хочет. Повязочку-то мою. А я так повязывала: вроде б галстук пионеров, а вроде б просто. И я ее, су… змею, значит, как кусану! За руку, вот тут. И из школы убегла. (Смеется.) Все из-за нее. Во, хорошо теперь! Гля, красавец какой!..