Спросите у берез...

— Не выболтают, случайно, пацаны? — встревожился Филипп.

— Не должны, — сказала Маша, — ребята башковитые, понимают, что за это может быть. А что мы их подбили — не догадаются. Ванюшка им подсказал, да так осторожно, что теперь и не узнаешь, чья это выдумка. А Ваня, в случае чего, парень железный.

— Им бы еще Аниську, — вслух подумал Александр Гром, — с этими пацанами она бы и не такое провернула.

— Кто это? — спросила Маша.

— Есть такая… — Александр умолкает, задумывается. Молчит и Филипп. Он не спеша сворачивает цигарку, приглядывается к молодой женщине, словно хочет заглянуть в ее душу.

— Вот что, Маша, — прервал наконец молчание Александр, — все, что вы делаете, — это хорошо, нужно. Но главное впереди. И для твоей группы, и для всех нас. Идет подготовка к созданию партизанского отряда. Хотя до весны еще далеко, мы должны уже сейчас думать о том, кто с нами пойдет в лес. Вот послушай. В Себеже, в бывшем здании зоотехникума, немцы создали лагерь военнопленных. Надо точно установить, как охраняется лагерь, где расставлены часовые, разведать подходы к нему и выходы из помещения, в какие часы пленных выводят на работу. Это пока. В следующий раз придется завязать знакомство с пленными. Понятно?

— Понятно, — ответила Маша.

— Подойти близко к лагерю, — продолжил Гром, — не так уж сложно. Можно подкупить охранника, упросить его свидеться с родственником, который попал в лагерь. Сложнее пройти посты перед городом. Нужны пропуска.

— А где их взять? — спросила Маша.

— Попробуй попросить у бургомистра, а? Мол, на рынок надо сходить, раздобыть мыла или спичек, — посоветовал Филипп.

— Не даст. Крюков ни за что не даст, — сказала Маша.

— Тогда придется обойти посты, — решает Гром. — Лучше всего пойти не одной, а с кем-нибудь вдвоем. Одна приметит одно, вторая — другое. Да и помощь какая может понадобиться.

Александр словно заранее знал, как будет. Пошли в Себеж через несколько дней не вдвоем, а даже втроем: Маша, Настя и Стеша. А вернулись на рассвете только вдвоем, без Маши. Все сделали, как условились. И посты обошли, и возле лагеря потерлись, и все, что было можно, разузнали. А потом свалилась неожиданная беда: Машу задержали жандармы.

Случилось это на обратном пути. Только вышли маленькой улочкой на окраину, чтобы огородами пробраться к шоссе, как перед идущей впереди Машей выросло двое с бляхами на груди. Настя и Стеша быстро свернули в переулок, спрятались в одном из дворов, а она не успела. Подруги видели, как жандармы остановили Машу и куда-то повели. Подождав до сумерек, они благополучно выбрались из города.

Стали размышлять о том, что делать, как помочь подруге.

— Надо просить Крюкова, — сказала Настя.

— Нашла кого! — В глазах Стеши презрение.

Решили все же попытаться уговорить бургомистра.

Не хотел и слушать, пришлось дать взятку.

Утром следующего дня в Ляхове видели, как Крюков куда-то выехал на бричке. Вернулся вечером, с первыми сумерками, и привез с собой Машу.

Высадил ее у околицы, пригрозил:

— Еще раз такое случится, — головы не сносить. — И погнал лошадь.

Через час к Маше прибежали Настя со Стешей. Бросились к подруге, ничего не говоря и ни о чем не расспрашивая. Молча посидели. Затем Маша начала рассказывать:

— Была в жандармерии. Почти двое суток. Добивались, с кем встречалась, кого знаю в Себеже. Про каких-то пограничников допытывались. Видно, из них кое-кто уцелел, прячутся.

— А не били? — спросила Стеша.

— Нет, не били. В какой-то темный погреб сажали. Грозили. У них против меня ничего не было. Одно только — что шла без пропуска. Сказала: не думала, что нельзя. Да они на это не обращают никакого внимания. Просто хватают всех подозрительных. Будет нам хорошим уроком на будущее, ведь в Себеж придется ходить еще не раз.

— В лагерь? — спросила Стеша.

— Не только, — ответила Маша, — не будем загадывать. А пока надо составить план лагеря.

— А мы уже составили, — сказала Настя. Она достала из отворота платья сложенный вчетверо листок бумаги, распрямила его: — Вот, смотри, кажется, так.

— Умницы! — похвалила подружек Маша, вглядываясь в чертеж. — Все правильно. Только вот четвертую вышку не обозначили. Она со стороны сквера. Да и овраг не пометили. А именно оттуда можно незаметно подойти к лагерю.

Маша словно уже планировала будущую расстановку сил по организации побега военнопленных из этого страшного места.

Учитель Вестенберг и его ученики

Враги бы его встретили с готовностью. А среди своих были и такие, которые плохо его знали и относились к нему с осторожностью. Но он был наш — и разумом, и сердцем, и духом.

На столе, окутанный паром, чугунок с горячей картошкой. Нетерпеливо ерзают на стульях хозяйкины дочки. Но Федосья Степановна не разрешает начинать завтрак. Она ждет, когда появится из своей комнатушки их квартирант.

Десятилетняя Рая не выдерживает и кричит:

— Владимир Иосифов-и-ч! Быстре-е-ей!

— Тише, проказница, — говорит ей мать.

В это время на пороге комнаты появляется молодой человек. Высокий, черноволосый, подтянутый. Под мышкой у него книжка в темно-бордовом переплете. Сев за стол, кладет ее рядом, продолжает читать.

«Как переменился он, — думает хозяйка дома, — трудно узнать. Внешне тот же дуб, а внутри словно что-то надломилось».

Дуб — не случайное слово. Так зовет она его за силу и характер. Ловчее парня во всей деревне не сыщешь. По утрам занимается гимнастикой и гирями, а в свободное время дров напилит и наколет, поможет раскидать навоз. Становился даже за плуг, когда хозяйке надо было и на колхозное поле поспеть, и управиться с работой на своем огороде. Никакой крестьянской работы не гнушается, хотя и учитель.

Более того — директор школы.

Живет учитель как-то легко, весело. Шутит без удержу. Даже деньги за постой отдает не просто, а с прибауткой:

— Вот вам, Федосья Степановна, очередной штраф за обжорство, незаконное вторжение в дом и эксплуатацию чужого труда.

А недавно застенчиво признался:

— Мои денежные сбережения кончились. Теперь я полный иждивенец, и можете меня отныне не кормить.

— Ну зачем вы так, Владимир Иосифович. Намного ведь вперед уплатили. Да и не чужой вы нам, — возразила хозяйка.

Но он думал о чем-то своем.

«Неужели мучается только от того, что не хочет быть в тягость? Конечно, нет. Что-то его одолевает тяжелое и непонятное», — строила предположения Федосья Степановна.

Что и говорить, война никому не принесла радости. Люди в горе стали как-то ближе друг к другу, охотнее раскрывают душу, и от этого словно легче становится. А бывший директор школы, наоборот, вроде затаился, ушел в себя. Правда, иногда придет откуда-то (а уходит он теперь часто и надолго) и весело напевает в своей комнатушке. Конечно, веселье это мимолетное, ненастоящее. Чаще всего учитель строг и задумчив, уткнется в свои книги и читает не только в дневное время, а и по ночам, закрыв одеялом окно. Целую гору книг откуда-то принес.