Стань за черту
Шрифт:
Из своего угла подал голос каюр:
– Три упряжка не берет.
– Я пойду на лыжах, - недобро усмехнулся Михей, - двоих они возьмут.
– Два тоже не берет.
– Уголек глаза чукчи зло вспыхнул в его сторону. Вспыхнул и тут же погас.
– Шибко тяжелый наст.
– Тогда...
Михей осекся на полуслове: снежинки в кольце дымового отверстия уже не порхали, опадая вниз, а кружились еле заметной каруселью. У него захватило дух: началось! Он отдернул полог и сразу же почувствовал на лице зябкое дыхание сквозной тундры: ночь заполнялась нордом.
– Засупонивайся, - коротко бросил Михей напарнику, -
– В ответ на вопрошающий взгляд Михея тот лишь отрицательно покачал головой. Тогда иди впрягай...
Чукча, не спуская с него злобных глаз, подался к выходу.
– Шибко тяжелый наст... Заструги шибко много.
– Двигаясь к выходу, он выталкивал собак в ночь.
– Тагам, тагам, тагам!
Прежде чем выбраться из чума следом за проводником, Михей поторопил друга:
– По-быстрому, Боря, по-быстрому! Каждая минута в зачет!
После света, хотя и слабого, темь показалась особенно густой и неуютной. Легкий, но заметно крепчавший хиус* при каждом вдохе обжигал гортань. Где-то, прямо под рукой, тихонько повизгивали собаки. Михей выпростал из рукава малицы прикрепленный к ней электрофонарь, включил. Слабый лучик пробил темноту едва ли на расстояние вытянутой руки. В его тусклом свете сгорбленная над упряжкой фигура каюра выглядела бесформенной и неподвижной.
* Хиус - морозное поветрие (диалект.).
– Скоро?
– Ждай мал-мал... Шибко холодно...
– По-быстрому, по-быстрому... Не копайся...
– Сичас... сичас...
Наконец тот выпрямился:
– Можна трогай, начальник.
Теперь чукча стоял лицом к лицу с Михеем, не отворачиваясь от направленного прямо ему в глаза света, и в острых зрачках его не теплилось ничего, кроме ненависти, - жгучей и пронзительной.
– Лезь обратно, - Михей легонько подтолкнул чукчу к чуму.
– Живей!..
В черной щетине Бондо плутали слезы.
– Проклятье!
– Морщась от боли, он натягивал на ногу полураспоротый уже унт.
– Момад-загло!* Не лезет, черт!
* Ругательство (груз.).
– Давай помогу.
– Не надо, я сам...
– Смотри...
– Как будто все.
– Бондо попытался встать, но едва ступни его коснулись пола, он коротко
вскрикнул и, неловко подвернув под себя локоть, боком завалился навзничь.
– Шени деда...
На лбу грузина выступила испарина. Михей и раньше не заблуждался насчет шансов друга пойти своим ходом, но только сейчас с предельной ясностью осознал всю незавидность положения: если собаки лягут, ему придется выволакивать грузина на себе.
– Троих собаки не потянут. И двоих тоже.
– Михей в упор глядел на чукчу. Так, что ли?
– Тот не отводил глаз, в которых не стыла долгая и обжигающая неприязнь.
– Тогда, - ладонь Михея обхватила двустволку, - собаки потянут одного. Я пойду на лыжах.
– Он взвел курок.
– Дойдем с Божьей помощью. Отвернись...
Но каюр не шелохнулся. Казалось, в нем окаменело все, кроме неистребимой ненависти во взгляде. И Михей, словно задавшись целью не столько избавиться от ставшего ненужным проводника, сколько укротить, распять ее, эту самую его ненависть, выстрелил ему в переносицу. И, уже не сдерживая себя, повторил выстрел. Молча задул спиртовку и только после этого, подхватывая напарника под мышки,
сказал:– Не скрипи, скоро отлежишься: горы позади. Без него нам вдвое быстрей.
– Зачем?
– отозвался Бондо и глухо повторил: - Зачем?
– Ты слышал: собаки не вытянут троих. Обопрись... Вот так... Осторожнее...
– Он догонит нас...
– Он уже никогда не догонит.
– Догонит, - хрипел у его плеча грузин, - везде догонит... На краю света догонит...
– Не будь пижоном, одним зверем меньше, зато душа на месте - не продаст. Здесь его ни одна ищейка не найдет. А нам - легче.
– Что он мог? Ничего не мог.
– Ему, брат, тундра что тебе Зеленый базар в Кутаиси, не успеешь версты сделать, как дозоры след возьмут.
– Михей опустил его в нарты.
– Ну, теперь дай Бог ветра... Завтра там будем... у печки... Тагам!
Ночь, прошитая гулким и колким снегом, развернулась навстречу упряжке, и Михей гнал сквозь темень, прочь от холода и воспоминаний. Ночная пурга определяла сейчас для него мир, и поэтому все впереди отлагалось в два цвета: черный - вокруг и белый - в самой близи. Иногда ему казалось, что нарты не движутся, стоят на месте, а мимо глаз, как в кинематографе, пролетает бешеной коловертью долгий, бредовый, нескончаемый сон. Если бы не едва заметные подрагивания на застругах, можно было подумать, что время замерло над ним, оставив его наедине с самим собой и наглухо сомкнутым вокруг него ледовым пространством.
Долгожданный норд, все усиливаясь, заходил наперерез упряжке. Обжигающая крупа уже не просто покалывала, а секла лицо, зябким ознобом стекая под крекер*. Пробежки между застругами становились шаг от шагу длиннее: собаки то и дело сбивались с ровного бега на прерывистый галоп, который в свою очередь сходил в еле ощутимый волок. И как ни понукал Михей, вожака, как ни обжигал собачьи спины плетью и остолом**, упряжка в конце концов легла, и поднять ее, не облегчив, было делом явно безнадежным. Мгновенно Михей прикинул, отбросил множество вариантов выхода из положения и остановился на одном - последнем.
* Крекер - меховой комбинезон (чукотск.).
** О с т о л - палка для торможения с железным наконечником (чукотск.).
– Слушай, - прокричал он в ухо Бондо, - тебе придется остаться.
– И, предупреждая рвущуюся из того мольбу, зачастил: - Сам видишь, не тянут двоих... Останемся - обоим конец... А тут пустяк и осталось. Прикидываю, мы уже рядом... Один я в полсуток обернусь... Свободно продержишься... Закопаться только надо... Не паникуй, Боря, не паникуй.
Казалось, горячечные глаза грузина поглощали темноту, пробиваясь к Михею, в душу к нему:
– Не бросай, Миша... Не бросай... Будь человеком!
– Пойми - не уйдем мы вдвоем... И что, на мне креста, что ли, нету, вернусь я... От самых приисков вместе, а здесь, у жилья под носом, брошу, да? И доля твоя с тобой... Чего боишься, вернусь.
Но глаза жгли, молили, не верили.
– Сам говоришь, рядом... Отсидимся... Ветер стихнет, и мы двинем нела-нела*... Не бросай, Миша!
* Нела-нела - тихо (груз.).
– Чудачок, - Михей бежал его взгляда, но взгляд то и дело настигал его, сказал, - в полсуток обернусь и вытащу. Пурга, сам знаешь, может неделю мести, пережди попробуй. Я и ружье тебе оставлю, и часы... Через полсуток смело пали, слушать буду.