Станция Мост

Я ясно увидела мужчину — Чаплина сидела у него на коленях и что-то рассказывала ему, а он слушал… И было видно, что Маринка очень любит его!

«Кто это? Это — не Макс, и не Чаплин! Может быть, это убийца?»

Пушистая своим громким сморканием мёртвого разбудит.

— Света, пошли — станция через минуту. Ну, ты видела?..

— А откуда вы знаете?!

— Мне тоже приснилось, где я найду Марата, и я нашла его именно там… Ну, там, где ты была… Пошли?

У тамбура столпились пассажиры с багажом. Состав тормозил.

— Осторожнее… пропустите, — Пушистая первая перешагнула через багаж и открыла двери. — Доброго пути!.. Чемодан не забудьте.

Пассажиры уже стояли на перроне.

— Сходи завтра в ЗАГС, узнай, с кем Маринка подала заявление на регистрацию — с Максимом или с этим из твоего сна, — подумав, через остановку сказала Клавдия Егоровна.

Ночью наш состав прибыл на восьмой путь Казанского вокзала, и через час, едва-едва успевая, я нырнула в последнюю электричку.

Над Москвой сияла полуночная заря…

НЕ НАДО ГОВОРИТЬ ВСЁ!

— Гурий Палыч, — представился он, и кивнул на стул перед собой. — Присаживайтесь.

«Следователь Волкоедов» было написано на двери кабинета, у которого толпился народ.

Пока я шла от ЗАГСа, представляя, как буду знакомить милицию со своим вещим сном, у меня подкашивались ноги. Уже на лестнице РОВД я вдруг сориентировалась: рассказывать абсолютно всё — верный признак недалёкого ума, если не сказать — безумия. А милиции нужны факты.

— Итак, — усаживаясь, внимательно поглядел на мою грудь и ноги капитан Волкоедов. — Что вас привело сюда?..

Я молчала, не зная, как лучше преподнести то, что узнала. Информация требовала разъяснения…

Волкоедов молча записал мои путаные показания и сказал:

— Проверим… Итак, Чаплина Марина Викторовна намеревалась заключить брак с Перетятько Юрием Сергеевичем? А к вам пришёл её искать Максим… А фамилия… а отчество?.. А где проживает?..

Я надолго задумалась.

— Так… я не знаю, — покрывшись краской стыда, призналась я.

— А вы не могли поинтересоваться? — вопросил Гурий Палыч и сжал губы так, что на его лице начисто пропал рот.

— Могла, — задумалась, потом согласилась я. — А он бы мне сказал?

— Вот листок, напишите его приметы, — положив передо мной бумагу, потребовал следователь.

Так как я пишу с ошибками, мне пришлось долго размышлять над каждым словом, но Волкоедову, похоже, вся эта информация была не очень-то нужна, он подчёркнуто сухо попрощался со мной.

«Какой! — подумала я. — Наверное, не женат».

И вежливо откланялась.

ПРЫЖОК — В ПРОШЛОЕ

Я вышла из РОВД и свернула в сторону горбольницы. В толпе людей на тротуаре я заметила Максима. Мне показалось, он делает вид, что не узнаёт меня… Мне вдруг стало стыдно — я ведь ничего не знаю о нём! Он мог быть другом Маринки, в конце концов!.. Мало ли, что я увидела во сне… Мало ли, что в ЗАГСе лежит её заявление с каким-то Перетятько?..

— Как Марина?.. — спросила я, догнав его.

— Почти умерла, — отвёл глаза он и пошёл дальше.

Я шла и плакала в такт биения сердца.

— Станция Ложь, — повторяла я пока не подошла к главному корпусу.

Жёлтые листья больничных деревьев… служебная дверь. Я дождалась, пока она откроется, и вошла следом за санитаркой с биксами. Реанимация — самое закрытое отделение. Причём закрытое всегда. Туда невозможно проскользнуть ни под каким предлогом, даже за взятку. Может быть, это везение, но я тихо шмыгнула в соседнюю кардиологию и по служебной лестнице прошла внутрь реанимационного отделения. Я увидела на двух соседних кроватях — маленькую девочку, которая с хрипом устало посмотрела на меня, и тебя, Маринка… Ты лежала у окна с трубкой, торчавшей и подключённой к аппарату: за тебя дышал «Сименс» — ярко-красный и не страшный.

Это была ты со своими белыми кудряшками, я тебя узнала!..

— Маринка, просыпайся!.. Цепляйся за жизнь, Маринка! — я взяла твою холодную ладошку и потрясла её. И незамеченная, через минуту ушла…

Ноги понесли меня на тот самый пустырь — в тот туалет, рядом с которым тебя нашли в то утро. Даже днём бывший рынок, через который редко кто ходил в старую часть города, представлял собой унылое зрелище… «А что же было той ночью?» — вглядывалась я в пастообразную стену с буквами «Ж» и «М».

На грязном бетонном полу кучками сохли экскременты, заброшенный туалет всё ещё был посещаем. Смятые газеты, битое стекло, окурки и много подсолнечной шелухи… На земле валялись пустышка, которую обычно сосут младенцы, когда мамина грудь вне пределов досягаемости, и разбитая бутылка из-под сухого вина. И ещё две туфли в разных концах туалета — одна без каблука.

Я подняла их, потом пустышку и пошла домой, солнце почти зашкалило за горизонт.

— Дешёвая, — вертела я в руках пустышку, пока ехала в свой микрорайон. — Бутылка из-под «Сангрии»… Ты ведь покупала вино…

В окно смотрел яркий и холодный лунный луч, пока я засыпала. Пустышка и бутылка высвечивались на подоконнике. Твои туфли я положила на стул у кровати.

…Кто-то фонарём посветил мне в лицо, я зажмурилась, и через минуту — Маринка засмеялась и помахала мне рукой… как той самой ночью, когда мы с ней попрощались в начале Святой улицы. ПОЧЕМУ Я СНОВА ЭТО ВИЖУ?

…Я продолжала идти за Маринкой, а не ехать, как ту ночь, в пустом автобусе в свой микрорайон.

— Марин, Марина… — громко позвала я. — Маринка, стой!

Но она уже входила в ночную продуктовую палатку у дороги. Она вбежала по ступенькам, пропустила кого-то и вошла… Из палатки вышла маленькая женщина со свёртком… Ребёнок! Завёрнутый, как кокон, и очень махонький на вид свёрток, там должен лежать месячный младенец…

Я озадаченно взглянула… Стояла ночь, градусов пять, эта женщина была одна с грудным младенцем на дороге у магазина… У обочины с выключенными фарами стояла какая-то кособокая легковушка, в ней кто-то курил, рубиновый сигаретный огонёк светил со стороны водительского сиденья…