Старая роща

С трудом Матвейка заставил себя оторваться от лакомства. На склоне оврага он заметил раздавленные ягоды. Кто-то небрежно прошелся по ним лапами. Следы вели к зарослям орешника. За ними послышался странный шорох. Матвейка осторожно подполз к кустам. На нижней ветке он разглядел застрявший в развилке бурый клочок шерсти. Медвежий? Он пролез осторожно под кустами и снова прислушался. Откуда-то снизу донеслись глухие звуки – то ли рычание, то ли стон.

Матвейка прополз еще немного и увидел наконец край глубокой ямы. Логово медведя? А где же Игорек? Неужели…

Матвейка подполз к самому краю ямы и заглянул в нее. Сначала он ничего не увидел, кроме черной бездны. Но потом, присмотревшись, разглядел на дне ямы – глубокой, в рост взрослого человека – шевелившееся и тихонько стонавшее темное существо.

– Игорек, это ты?

Снизу кто-то слабо отозвался:

– А кто, по-твоему, еще?

Матвейка от растерянности задал глупый вопрос:

– А где медведь?

– Если бы он был здесь, то меня бы уже не было. Помоги лучше выбраться. Подай крепкую палку, я, кажется, ногу подвернул.

Когда Игорек выбрался на поверхность, Матвейка спросил его:

– Как ты в яме-то оказался?

– Он ветками ее закрыл, ловушку приготовил. Я увидел клок шерсти на ветке, потянулся к нему и провалился. Ногу вывихнул, не мог сам выбраться, земля сыпучая, вниз сносит. Хорошо хоть ты меня нашел… А как ты догадался, что я в Чащобе? Мы же редко сюда ходим. Да и не говорил я никому.

Вместо ответа Матвейка спросил:

– Ты медведя видел?

Игорек усмехнулся:

– Нет тут никакого медведя.

– А медвежья шерсть на ветке?

– Понюхай. – Матвейка понюхал клок и тут же отвернулся – шерсть пахла старым бараном.

– А следы звериные на дороге?

Игорек протянул Матвейке кусок грязной фанеры:

– Он вырезал из фанеры контур медвежьей лапы и надавливал им на сырую землю. Видишь, все следы точь-в-точь одинаковые – и правые и левые.

– А кто это – он?

– Ты еще не догадался? Леха Черный, конечно. Кому еще такое в голову может прийти? Он одурачил нас, все продумал до мелочей. Намекнул тебе о появившемся в лесу звере, по деревне слухи пустил о бежавшем от лесных пожаров медведе… Даже я почти поверил. Засомневался только, когда на дороге увидел неестественно большие следы. А когда сравнил их, понял все. Решил до конца проверить: куда это нас Леха заманивает? Он даже муравейник не пожалел…Ты только не говори никому про нашу оплошность, а особенно про меня и про яму, а то ведь засмеют. Ничего, мы еще отомстим ему!

Да, такое могло прийти в голову только Лехе Черному…

Но Леха такой, что о нем надо отдельно рассказывать.

Глава четвертая Расставание

Игорь действительно не мог остаться.

Да и Матвею задерживаться в деревне было не с руки. У их бригады «вольных строителей», как они называли себя, только-только наклюнулся выгодный заказ. На них вышел состоятельный клиент, которому срочно понадобился особняк с баней на берегу озера за городом. Если они управятся до осени (стройматериалы заказчик обязался поставлять бесперебойно), им гарантирована обеспеченная зима. Жаль было упускать такую выгодную сделку.

Они начали разворачиваться по-настоящему в этом году. Клиенты сами стали их искать. В бригаде опытные, непьющие, желающие хорошо заработать строители, владеющие несколькими специальностями, в любое время могут подменить друг друга. Порядки у них строгие: провинился – предупреждение, снижение зарплаты; за повторное нарушение дисциплины – вылетай! Каждого работника они подбирали индивидуально, беседовали обстоятельно, выясняя, для чего тот хочет заработать деньги. Главный организатор бригады, сослуживец Матвея Ренат Салимов, говорил:

– У мужика должна быть мечта, тогда на него в любом деле можно положиться. Предлагаю, когда мы дорастем до солидной строительной фирмы, назвать ее «Мечтой». У нас есть надежные ребята – наш костяк. Есть изюминка – твой, Матвей, художественный вкус. Не скромничай, клиенты всегда восхищаются дизайном. Теперь только вперед!

Мечта о фирме не очень вдохновляла Матвея. Все, что ему было нужно, это заработать деньги на краски и холст, ну и обеспечить сносное проживание на пару месяцев вперед, когда можно целиком сосредоточиться на творчестве.

Вот этого Ренат понять не мог:

– У нас не эпоха Возрождения, а эпоха выживания. Кому нужна, извини меня, твоя мазня? Гогены сегодня не появятся, а если и появятся, то их никто не заметит. Даже если ты выбьешься в известные художники, картины не прокормят тебя, не то время. Телевидение, видео, компьютеры, лазерные шоу – вот что сегодня вместо живописи. Строительство – выгодное, перспективное дело. Нам оно по плечу. Фирма даст нам настоящую свободу. А доживешь до пенсии – черт с тобой! Купишь мастерскую и будешь рисовать для души, постигая смысл потраченной впустую жизни.

– Наверно, ты прав, но какая это свобода – выполнять заказы других, угождать им, подстраиваться под чужие вкусы, выслушивать постоянные дилетантские суждения об искусстве? Настоящую свободу я ощущаю только с кистью в руке у холста. Не знаю, какой я художник. Иногда, все, что мною сделано, представляется никчемным, пустым, хочется выкинуть краски, порвать всю эту мазню. Иногда – это бывает реже – кажется, что смог сказать важное, то, что никто до меня еще не выражал так. И тогда я опять берусь за дело. Сомневаюсь, спорю яростно с собой, не сплю ночами, брежу картинами, которые никак мне не даются, неделями гоняюсь за проблесками гармонии. Это мучительно, но я не представляю для себя другой жизни. Не хочу другой.

– Разве не надо подстраиваться под чужие вкусы, чтобы продать картину? Так всегда было. Творить в надежде, что твое творчество будет признано через сто-двести лет? Неразумно, мягко говоря. Вот наша фирма – реальное творчество.

– Мы говорим о разном.

С Ренатом Салимовым Матвея судьба свела в стройбате.

Как-то Матвей получил из дома посылку. Варенье, сушеные яблоки, орехи из Старой рощи, сухарики, кулек с ирисками (мама не забыла его любимое с детства лакомство), шерстяные носки. Мама писала в письме, что эти носки связала бабушка – дрожащими руками, полуслепая. Будет, мол, память от меня внуку, не знаю, дождусь ли его. Около штаба, где выдавали посылки, предварительно тщательно их проверив (спиртное и сигареты уходили тотчас же к дежурному офицеру), Матвея встретил «дед» Кирилл Шершень. Шершень – это его прозвище. На самом деле его фамилия была Пчёлкин. На «Пчёлку» он явно не тянул: высокорослый, узкоплечий, с хищным взглядом зелёных маленьких глаз. С длинным и острым, словно жало носом. На учёте в милиции стоял с первого класса. Перед армией получил три года условно за драку на танцплощадке. С поножёвщиной. Отец его, работавший в местном управлении внутренних дел, упрятал сына от тюрьмы в стройбате.

– Сто дней до приказа, Матвей, старички погулять хотят. Не поделишься?

Подошли еще двое дружков Шершня. Не церемонясь, вырвали посылку:

– Не переживай, дождешься и ты ста дней, а пока отдохни, черпак.

Он просил их отдать ему хотя бы носки – его мучила простуда из-за того, что ноги в кирзовых сапогах мерзли (вторую неделю стояли сорокаградусные морозы). В ответ Шершень бросил ему с ухмылкой ириску:

– На, порадуйся за нас!

Матвей полез в драку, но силы были неравны. Хватаясь за окровавленный рот – дружок Шершня, похоже, выбил ему зуб, – Матвей упал на промерзший плац.