Старый дом

– Уши, как уши, – ответил смущенно Игнат и поспешно всучил ей зайца. – Зови, как зовется.

– Уши, как уши, как уши, уши… Какуша! – с нежностью выдохнула она.

– Ишь ты – Какуша, будто домового кличут. – Он еще сильней смутился и пригладил пятерней белобрысый чуб. – Только, ты вот что, малая, береги зайца ентова пуще живота своего, жалей, хорони от глаза лихого. Аркадий Маркович, значит, наказал, сказать так, ежели дрёма лихая не отпустит его на третий день.

Путано говорил дядя Игнат и нескладно. Тревожно стало на душе от слов его, но Алимпия не подала виду, только покрепче игрушку к себе прижала. Моргнув длинными ресницами, уставилась на здоровяка: «Папенька всегда говорит, что, если ясности от услышанного нет, то лучше переспросить, чем придумывать небылицы».

– Значит, мой папа умер? – спросила она разумно, выделив каждое слово.

Кузнец аж рот раскрыл, да глаза свои чудные, точно душистые цветки, что распускаются на кусте у дальней калитки, выпучил.

– Да бог с тобой, малая! – загрохотал он, будто гром небесный. – Жив батька твой! Говорю ж, спит он, четвертый день, как спит, а ты чего ж надумала?

– Разве человек может так долго спать? Почему он не просыпается?

– Э-э-э, не хочет, наверно. Поди сон какой глядит. Покуда не доглядит до конца – не проснется. Как-то так, я думаю…

– Наверное, ему мама сниться, – прошептала Липа едва слышно, промокнув заячьим ухом слезу-предательницу.

– Пойду я, пожалуй, – заторопился вдруг кузнец и отвел взгляд. – Ежели чего – в кузне мы… того… – Он хотел было погладить ее по голове, да видно раздумал. Так и пошел, спрятав глаза под козырьком картуза.

То было вчера…

Пыхнув пару раз серой копотью, труба потухла. Ночная смена закончилась. Прислонившись лбом к оконному стеклу, Алимпия зажмурилась от лучей восходящего весеннего солнышка. Как уютно было сидеть на подоконнике, укутавшись с головой в теплое одеяло, оставив лишь маленькую щелочку для глаз.

Она представила, как сейчас из ворот мастерской выйдет отец – такой маленький издалека, в черном пиджаке и серой кепке, как помашет ей рукой и направится в сторону дома, зажав под мышкой белый сверток. Значит, вечером она опять сможет увидеть диковинные вещицы из разноцветных камушков.

Это был целый ритуал. После ужина отец брал Липу на руки и уносил в свой кабинет. Усаживал в большое кожаное кресло напротив огромного стола, заваленного рулонами папиросной бумаги и старыми книгами. Привычно поджигал тонкой спичкой толстые свечи. Смешно надув щеки, опускал потухшую спичку в керамическую баночку. Мимоходом подмигивал притихшей в кресле дочери, запирал дверь на ключ и задергивал на окнах тяжелые портьеры.

Ох, как ей нравилась эта таинственность! С замиранием сердца она следила за всеми передвижениями отца. Вот сейчас он подойдет к ней, поцелует в лоб. Затем, приложив палец к губам, встанет на маленькую раздвижную лесенку и осторожно сдвинет дедушкин портрет в сторону – а там…

Липа не знала, что было «там», поскольку всегда зажмуривалась, как велел папа, и слышала лишь тихий скрип петель потайной дверцы. А потом на ее колени опустится бархатная коробочка, и она восхищенно распахнет глаза и благоговейно дотронется до ярких самоцветов, скрепленных между собой тонкой золотой нитью. Ей вовек не забыть, сколько счастья и гордости было в его глазах в тот момент, с каким нетерпением он ждал ее одобрения…

С грохотом распахнулась входная дверь. Алимпия вздрогнула.

В комнату ввалился Гектор.

– Чего расселась, косуля? – пробасил он насмешливо. – Папашка твой, вроде, воскрес. Тебя зовет. Пошли быстрей, пока снова не окочурился.

Глава 3

Неуклюже заскользив по полированным полам торжественной залы, Карл Натанович наконец-то добрался до спасительного дивана. Откинув полы парадного сюртука, плюхнулся на мягкое сиденье, перевел дух. В приоткрытое окно заглядывало яркое солнце, отражаясь ослепительными бликами в докторских окулярах. Поставив на колени коричневый саквояж, он улыбнулся и прикрыл глаза, прислушиваясь к чириканью воробьев за окном, да звонкой капели таявшего снега. День обещал быть чудесным, если бы не столь печальное событие.

В нотариальную контору доктор прибыл загодя, для собственного успокоения и сосредоточения мыслей. Сегодня огласят завещание его покойного зятя Аркадия Бруковича, почившего пятого дня от крупозной пневмонии. Возложенное опекунство, безусловно, обязывало к великой ответственности, но и открывало небывалые перспективы карьерного и социального роста. Карл Натанович так и видел себя: в черном фраке и белоснежном жабо вальсирующим на светском балу у губернатора: музыка Вивальди и генеральская дочь с томным взглядом прильнула к его груди…

Погрузившись в фантазии, он не сразу заметил появление баронессы. Лишь уловив знакомый шелест атласной юбки, вскочил с места, неловко приложился к женской ручке, затянутой в черный бархат, и произнес:

– Рад, очень рад, баронесса! Однако при других обстоятельствах радость моя была бы безмерной.

– Не лопните от восторга, дорогой Карл Натанович. – Легкая усмешка выпорхнула из-под кружевной вуали. – Ваше присутствие здесь меня нисколечко не удивляет: вы какой-никакой, но родственник, а вот что здесь делает этот скоморох из мастерских? – Изящная шляпка баронессы чуть качнулась в сторону парадного входа.

Высокий широкоплечий детина в вытертом бушлате нараспашку прислонился к дверному косяку, полностью загородив дверной проход. Колючий прямой взгляд из-под нахмуренных бровей. Окладистая борода так и просилась в опытные руки цирюльника вслед за пшеничными лохмами, свисающими до самых плеч. Хромовые сапоги явно мечтали о гуталинной чистке, а мятые штаны – о паровой глажке. В огромных ручищах – скомканный картуз. За могучей спиной детины маячил пухлощекий лик Гектора фон Грондберга.

– Любезный, ты часом не приблудился? – вежливо обратился к детине Карл Натанович, нервно поправив съехавшее на кончик носа пенсне.

– Не-а, – отозвался тот, не меняя позы. Голос низкий с наглыми нотками дворового люда. – Это вы, верно, приблудные, господа хорошие, а я здесь в самый раз. Вот и приглашение от конторы имеется. – Он достал из-за пазухи конверт, потряс над головой.

– Могу ли я взглянуть на него? – Баронесса шагнула вперед, требовательно протянув ручку. Но мужик и ухом не повел: уселся на банкетку позади доктора и на даму не глядел, а глядел на важного седовласого господина в пушистых бакенбардах, степенно направляющегося к невысокой кафедре в красном углу залы. Пошитый на заказ смокинг с атласным воротником придавал его располневшей фигуре торжественную величавость дворцового церемониймейстера. – Ну, коли так… – иронично улыбнулась она, приметив нового фигуранта. Изящно опустилась на краешек кресла, аккурат напротив ораторской трибуны и чуть громче, чем следовало, позвала сына: – Гектор, иди уже сюда, не топчись на пороге, будто за милостыней пришел. Да не ковыряй в носу, сколько можно?!

Недовольно выпятив подбородок, молодая поросль фон Грондбергов вяло прошествовала к свободному креслу, незаметно обтерев об штаны указательный палец.

– Если все господа собрались, позвольте я начну, – сочный баритон важного господина прокатился по зале. Заняв свое место за кафедрой, он томительным взглядом мудрого филина обвел притихшую компанию наследников. Легкая тень озабоченности скользнула по выпуклому лбу.

– А где же девочка, позвольте вас спросить? – недоуменно обратился он к баронессе. – Что за причина побудила ее к отсутствию в столь важный день?