Стая

О сыне его, Бьерне, отзывались куда хуже. Помнили Бьерна совсем молодым — злым, жестоким, не боящимся крови и ту самую кровь всего более любящим. По словам старейшин, Бьерн мало чем отличался от своего дальнего родича Орма, поэтому ждал Избор не столько помощника в трудном походе, сколь нового врага, с коим придется мириться по чужой воле.

Княжич не ошибся, однако Бьерн оказался вовсе не таким, каким его представлял Избор. Средь альдожских дружинников его уважали. Даже дотошный Энунд Мена с его приходом присмирел и куда меньше совал свой нос в княжьи дела. Вадим же — ныне назначенный воеводой при Изборе — поболтал с варягом об оружии, похвалил лошадей, поглядел на воев, пришедших с Бьерном, — и тут же с ним поладил. Понемногу, день за днем, и Избор попривык к варягу. Не было в Бьерне той самой звериной жажды крови, о коей твердили старейшины, не было злого безрассудства. Он был старше княжича лет на десять, не более, только казалось, век проживи Избор — а до его холодного спокойствия не дотянется. Ничто Бьерна не печалило, ничто не грело — был он как вода в глубоком омуте. Избор его не понимал — иногда дивился ему, иногда ненавидел, — но иного заступника ему перед отцом не было. Вбил Гостомысл себе в голову, что без Бьерна походу не быть, выполнял теперь любые прихоти варяга. С Энундом да Вадимом еще спорил, ругался, а с Бьерном становился тихим, словно тот с самим Перуном в родичах. Вот и ныне была у княжича одна надежда — что Бьерн отца вразумит, объяснит, что бесчестьем люди назовут, если не поедет княжич сам выручать сестру с братом. Поэтому стоял теперь Избор пред варягом, мялся, задыхался от злости, стискивал кулаки, давился словами:

— Отец меня отговаривает… Чтоб я тут остался…

Бьерн кивнул, отложил клевец, сцепил пальцы на коленях, замер. На обнаженной груди блестела золотая гривна, подле нее повисла на гайтане [69] костяная фигурка рыси, с обритой до макушки головы спускались к плечам заплетенные в косицы волосы.

«Аж не дышит, будто идол неживой», — мелькнуло у Избора в голове. Облизнул пересохшие губы, рубанул ладонью воздух:

— Как отец такое сказать мог?!

— Так и мог, — Бьерн шевельнулся, и все в нем словно ожило — блеснули глаза, перекатились под смуглой кожей мышцы, трепыхнулись косицы, закачалась гривна, цепляя костяную фигурку. — Ты один после него наследник. Тебе Альдогу беречь надобно, а не искать удачи в море, будто свободный ярл.

69

Шнурок, тесьма, лента, цепочка (славянское).

Этого Избор не ждал. Бежал пожаловаться, заручиться поддержкой, а вместо этого будто ушатом ледяной воды облили.

Княжич обиделся, закусил губу. Вспомнив, ответил:

— Так ведь и ты у Горма — один наследник.

— И я… — послушно согласился Бьерн. Замолчал, опять превратившись в недвижного идола. Из угла избы кто-то негромко засмеялся. На щеки Избора накатила волна жаркой красноты, неприятно защипало уши. Бьерн метнулся взглядом на насмешника, заговорил:

— Мой отец — свободный ярл от рождения. Я — свободный ярл от рождения. Мне не нужны земли отца, мне нужны мои земли. Он это знает. А твой отец — бонд [70] от рождения. Ему нужны его земли. Тебе нужны его земли. Так он знает.

70

В древней Скандинавии — зажиточный человек, живущий на своей земле и не ходящий в воинские походы. В русском представлении — помещик.

— Но мне не нужны его земли! — чуть не плача от обидных слов, выкрикнул Избор. Бьерн улыбнулся, развел раскрытые ладони в стороны:

— А этого он не знает.

В избе дружно загоготали его хирдманны [71] . Избор выпрямился, надвинулся на варяга. Любой другой давно бы догадался, что княжич не простит насмешки — вскочил бы, набычился, стиснул кулаки, готовясь к драке. А Бьерн даже не привстал — все так же сидел, улыбался, думал о чем-то своем, не касающемся княжича. Лезть на него с кулаками показалось глупым ребячеством.

71

Скандинавские дружинники, воины одного хирда, дружины.

— Но я должен выкупить у Орма брата. И сестру. Я, сам! А не Энунд с Вадимом! — выкрикнул Избор.

Улыбка исчезла с лица Бьерна.

— Да, — коротко согласился он. — Это надо сделать тебе, сыну князя. С другими Белоголовый даже говорить не станет.

— А с тобой?

— Со мной? — Бьерн задумался, покачал головой. — Когда-то мы уже говорили с ним песней валькирий [72] . И мы были слишком молоды, чтоб слышать друг друга… — Варяг насторожился, прислушиваясь к чему-то, будто ищущий добычи зверь, добавил быстро, отмахиваясь от княжича словами: — Гостомысл отпустит тебя. Он лишь поддался слабости… Что там?

72

Валькирии — «выбирающие мертвых», а скандинавской мифологии девы-воительницы, уносящие души мертвых воинов в Вальхаллу (загробные чертоги, где особо отважные воины в пирах и тренировках своего боевого искусства ждали конца света, чтоб сразиться на стороне богов против чудовищ). Песня валькирий — битва. Говорить песней валькирий — сражаться.

Теперь и Избор расслышал неясный шум на дворе. Кто-то громко требовал князя…

Нестройной толпой дружинники хлынули к выходу, однако тут же расступились, давая дорогу спрыгнувшему с лавки Бьерну. Варяг не счел нужным даже накинуть рубаху или натянуть сапоги — вышел на двор босиком, лишь в свободных холщовых штанах да с клевцом в руке. Избор вышел следом. Вышел и замер на пороге — девки в Альдоге были красивы, это признавали почти все заезжие торгаши, но такой красоты ему видеть не доводилось. Незнакомая девица была в длинной поневе из пестряди, накинутой поверх белой, будто лед на Ладожке зимой, шелковой срачицы. Тонкая шея красавицы, казалось, подломится под весом свернутой в клубок на затылке толстой косы. Широкие ровные брови непослушными дугами гнулись над синими — такой синевы и не бывает — огромными глазами. Сочные губы изгибались насмешливо и призывно…

— К князю мы! За правдой! — Лишь теперь княжич увидел тех, что пришли с красавицей, — нескольких мужиков в одинаково мятых рубахах, портах чуть ниже колен, теплых онучах да драных лаптях. Средь них выделялся тот, что требовал князя, — сам он был грузнее и толще прочих, рубаха у него была наряднее, а лапти — новее. Толстым пузом мужик напирал на стоящего подле княжьей избы стража, требовал:

— Правды ищу! Пусти!

— Горыня? Ты ли? — Бьерн подступил к мужику, придержал его за плечо. — Что за нужда у тебя к князю?

Внутри у Избора занозой дернулась обида — почему болотный варяг на княжьем дворе заправляет, будто на своем собственном? Откуда знает этих пришлых мужиков, ежели сам Избор, сын князя, о них слыхом не слыхивал?

Лицо мужика налилось краснотой, перекосилось.

— А-а! Здорово, Бьерн. Вот она — нужда моя. Ты же мне ее и оставил!

По знаку мужика толпа пришлых расступилась, под ноги Бьерну выбросили что-то живое, скорченное, похожее на шевелящуюся кучу тряпья. Варяг поморщился. Тряпки вновь задвигались, из них показались руки, затем голова, потом весь тряпичный ком развернулся и оказался худой грязной девкой, совсем молодой, почти девочкой, с растрепанными темными волосами, бледной кожей и острым, тонким лицом. Из носа девчонки капала кровь, на лбу, у кромки волос, темнела ссадина. Девчонка подставила ладонь под капли крови, зажала пальцами ноздри. Снизу вверх глянула на варяга.

Бьерн нахмурился:

— Айша…

Девчонка вздрогнула, попыталась встать. Похоже, ее здорово побили — одна нога подвернулась, и она вновь упала.

— Вот сучка! — Мужик, которого Бьерн назвал Горыней, размахнулся, ударил девку ногой под ребра. — Убила она! Кулью, мужа Полеты, убила. Обокрала его да сюда убегла. Думала — не поймаем. Ан не вышло. Сыскали мы тебя, тварь безродная! — Еще один удар отбросил девчонку на бок. Ей пришлось опереться рукой о землю. Перепачканные красным пальцы тряслись. Из носа вновь побежала кровь, залила подбородок, рубашку.

— Слава Велесу [73] , рыбаки ее заприпомнили, корзень, что она им за перевоз отдала, показали. А корзень-то Кульи! — Горыня вновь замахнулся. Девчонка предусмотрительно сжалась.

— Да вот еще, вот… — Горыня требовательно вытянул руку к своим мужикам. Ему передали потрепанную дорожную суму.

— Вот! — Он перевернул суму, тряхнул. На землю посыпались мелкие вещицы — деревянный гребень со сломанными зубьями, коротенький, сильно истертый поясок, тряпичный кулек, из которого торчал сушеный хвост плотицы. И средь всего хлама тяжело плюхнулся наземь обломок золотой гривны. Дружинники охнули. Бьерн поддел гривну босой ногой, хмыкнул. Один из мужиков опасливо метнулся вперед, выхватил из-под ноги варяга кусок золота, спрятал за пазуху.

73

В славянской мифологии бог — покровитель скотины, пашен, лесов и животных, простых людей.

В ухо Избору пахнуло чем-то мягким и теплым. Он скосил глаза. Красивая девушка, пришедшая с Горыней, очутилась совсем близко к нему. Однако смотрела не на него, а поверх его головы — на Бьерна. По сочным губам блуждала улыбка.

Внутри вновь неприятно царапнуло. Не чувствуя взгляда княжича, девушка скользнула ему за спину и подобралась почти вплотную к Бьерну.

— Так чего тебе от князя-то надобно? — поинтересовался тот у Горыни. Скосил глаза, заметил подошедшую девицу, кивнул ей небрежно. Так небрежно, что Избор даже обиделся.