Стая

— Милена, а здесь есть дети? — поинтересовалась она.

Красавица вздрогнула, выпрямилась. Пальцы рук смяли юбочный подол, на костяшках проступили белые пятна.

— Были, — гулко выдавила она.

Затаившийся холодок распустил коготки, принялся царапаться изнутри. Репа не лезла в рот. Айша отодвинула горшок, подперла подбородок ладонями:

— Куда ж делись?

— Умерли.

— Все?

— Bce! А твое-то какое дело? — Милена более не хотела разговаривать — резанула как ножом.

— Никакого, — согласилась Айша.

— Тогда и не расспрашивай, — Милена соскочила с полока, отряхнула поневу от налипшей соломы. — Еще есть будешь? Не то мне идти надо.

— Нет. Благодарствую. — Айша пододвинула к ней горшок. Красавица молча подняла горшок с пола, перекинула через него плат, выбралась из погреба. Айша смотрела, как она постепенно исчезает в дыре влаза, как сначала скрывается ее голова, потом плечи, потом ноги в теплых онучах и почти новых лаптях…

Ночью Айшу разбудил неясный шум. Накинув на плечи плат, притка вылезла на двор. Там творилось что-то непонятное.

Вдоль забора, поднятые на острых кольях, полыхали факелы. Все были расставлены так, чтобы освещать вход в избу. Безликими темными тенями маячили на дворе родичи Полеты. Несколько домочадцев притулились в темном углу, незаметные и бессловесные, словно блазни [42] . У вереи [43] , стискивая в руках еще один факел и напряженно всматриваясь куда-то за ворота, сидел на корточках муж Полеты. Подле него на чурбачке пристроился грузный староста. Заметил вылезшую из погреба притку, окатил ее сердитым взором, потупился, разглядывая свои сапоги. У него дрожали руки. Лежали на коленях большими молотами и тряслись, словно в лихорадке. Истошный крик заставил их сжаться в кулаки.

42

В славянской мифологии — привидение, призрак.

43

Столб у ворот, дверей, косяк (славянское).

Кричали за воротами, у леса, где над ручьем стояла маленькая банька-мазанка. Словно откликаясь, в доме глухо и дико завыл кто-то неведомый, забился о двери, пытаясь выбраться. Безнадежно. Небольшие оконца в покатой крыше кто-то наглухо завалил тяжелыми валунами, а влаз подпирала боком тяжелая телега с бревнами. Впряженный в телегу Воронок нервно вздрагивал, однако стоял на месте, удерживаемый под уздцы двумя дюжими молодцами.

В лесу вновь крикнула Полета, вторя ей, в доме заскулила, царапаясь о стены, неведомая сила. Потом, видать, ринулась на дверь — телега с бревнами качнулась. Мужики повисли на удилах Воронка, не позволяя ему тронуться с места. Староста уткнулся лбом в колени, зажал руками уши. Остальные селищенцы выступили из полутьмы, притаились у входа в избу. У нескольких в руках были вилы, у других — заостренные колья. Муж Полеты — Кулья поднял факел, по сжатым в узкую полоску, обесцвеченным пламенем губам скользнула злая ухмылка, Крик ребенка стер ее.

За городьбой послышались быстрые шаги, сиплое дыхание — словно кто-то долго и быстро бежал. Шаги протопали к воротам, во двор ворвалась тетка Елагея — плотная, с крепкой мужской спиной и сиплым, как у мужика, голосиной. Подскочила к старосте, теребя поневу на животе и тяжело переводя дух, забормотала:

— Родился… Кричит, дышит. Живой. Староста кивнул, просветлел лицом:

— Обрядили?

— Все как положено — и отцову силу даровали, и материну выносливость [44] . К Роду обратились. Можно теперича девку твою выпускать…

44

При рождении ребенка древние славяне проводили обряд, который автор описывает дальше.

Горыня тяжело выдохнул, махнул рукой мужикам, сдерживавшим Воронка. Те оживились — защелкали языками, закричали. Конь повел шалым лиловым глазом, переступил с ноги на ногу, уперся, стараясь сдвинуть тяжелую телегу. Та заскрежетала, отползла от входа в избу. Дверь осторожно приоткрылась. На пороге безжизненным тряпичным кулем лежало что-то белое, тканое, мертвое… Ринувшиеся было ко входу мужики попятились.

Айша подошла к дверям следом за Елагеей.

На пороге, согнув ноги и широко распластав руки, лежала Милена. Распущенные волосы закрывали ее плечи. На губах белыми пузырями лопалась пена, содранные ногти сочились кровью. Из остекленевшего, неподвижного глаза сбегала по щеке крупная слеза.

Из-за городьбы опять донеслись крики — счастливые, светлые, суматошные, как солнечный летний день.

— Я… — жалобно всхлипнула Милена. — Я есть хочу… Очень…

Елагея охнула, отодвинула притку в сторону, наклонилась над старостиной дочкой:

— Ну-ка подымайся, горюшко мое, — в избу пойдем. Нечего тут глупости всякие тараторить… Ишь, напужалась до чего…

Повернулась к Айше, рявкнула недовольно:

— А ты что уставилась? Видишь — не в себе она. Давай, давай, ступай отсюда. Что глазеть зазря?

Пришлось отойти.

В ворота, распевая обережные песни и притаптывая ногами в такт, ввалилась гурьба селищенских баб. Одна, посередине, высоко подняв над головой руки, растягивала меж ними мятую и влажную женскую рубашку [45] . Потряхивала ею, словно призывая всех полюбоваться.

— Мужик! Мужик родился! — обрадованно загалдели вокруг.

Айша потихоньку вылезла из шумной толпы, вытянула шею, приглядываясь ко входу в избу. Милены на пороге уже не было — видать, Елагея все-таки увела ее в дом. Зато брошенный всеми Воронок все еще стоял под гнетом тяжелых оглоблей. Фыркал, обиженно потряхивал гривой. Айша подошла к нему, погладила потную шею. Воронок обрадовался, всхрапнул, прихватил ее рукав мягкими губами.

45

По древнему обряду, если рождалась девочка, то ее сначала обтирали рубашкой отца, чтобы дать силу и выносливость ее отца, а затем одевали в рубашку матери. Мальчика же, наоборот вытирали рубахой матери, а затем надевали на него отцовскую рубашку. В данном случае мокрая и мятая женская рубашка в руках повивальной бабки, не надетая на ребенка, говорит о том, что родился мальчик.

— Хороший ты, хороший, — Айша принялась распрягать жеребца. — Забыли про тебя, да? Ну, ничего, я-то тебя не брошу.

Оглобли удержать не удалось — две тяжелые балки шлепнулись в дворовую пыль, чуть не отдавили притке ноги. Айша подхватила жеребца за гриву, повела к овину. Вместе потихоньку обошли стороной разрезвившуюся челядь, ступили в привычную овинную темноту. Айша услышала сонное посапывание поросей, заинтересовавшаяся ее приходом телочка Зорька просунула в загородь лобастую голову, коротко замычала. Отправив Воронка в загон, притка подкинула ему охапку сена. Из угла к ней бесшумно подобрались оба пса — большие, кудлатые, пахнущие прелой соломой. Шершавый язык приложился к руке притки, обдал горячим влажным теплом.

— Да хватит уж…

Коленом оттолкнув пса, Айша на ощупь отыскала большой пук соломы, уселась на него, опустила к ногам короб.

В овине было тихо, лишь шуршал, пережевывая сено, Воронок, тяжело вздыхали буренки да неторопливо похрюкивали неуемные кабанчики, Притка почесала одного из псов по лохматой спине, сообщила всем овинным обитателям:

— У хозяев сын родился.

В темноте устало вздохнула Зорька. Довольно кхек-нул, подавившись сеном, Воронок.

Айша закрыла глаза, поведала негромко:

— Староста дочку в доме запер, пока ее сестра рожала…

Вдруг, будто наяву, только очень тихо зазвучали в ушах горестные сорочьи причитания запертой Милены. Возникло перед глазами ее скрюченное тело с распластанными по земле широко-широко, будто крылья, руками…

— Как птица, — прошептала Айша.

— Как сорока, — уточнил из угла кто-то невидимый.

Притка встрепенулась, тряхнула головой, протерла глаза, всматриваясь в темноту:

— Кто тут?

Тихо, Над девчачьими страхами засмеялся-заржал Воронок, веселясь затопотали в загоне козы.