Стена

Когда я была маленькой, мы всегда пели: «О детки, спешите…» Она осталась моей заветной рождественской песней, хотя последнее время ее почему-то почти не пели. Детки, куда вы делись, заманенные сбившимися с пути в каменное ничто? Может статься, я — единственная на свете, кто помнит старую песенку. Хорошо задуманное пошло вкривь и вкось и плохо кончилось. Я не имею права жаловаться, я столь же виновна или невиновна, как и мертвые. Так много у людей было праздников, и всегда находился кто-нибудь, с кем умирало воспоминание о празднике. Со мной умрет праздник всех деток. В будущем заснеженный лес будет только заснеженным лесом, а ясли в хлеву — просто яслями в хлеву.

Я встала и вышла за порог. Свет лампы падал на дорожку, снег на маленьких елочках желтовато поблескивал. Хотелось бы мне, чтобы глаза мои позабыли, чт'o эта картина так долго значила для них. Что-то совсем новое ждало впереди, только мне не разглядеть, ведь в голове — старый хлам, а глазам уже не переучиться. Старое я потеряла, а нового не нашла, оно скрыто от меня, но знаю — оно есть. Непонятно, почему при этой мысли меня наполнила очень слабая, робкая радость. На душе впервые за много недель стало чуть-чуть легче.

Надев башмаки, я еще раз сходила в хлев. Белла легла и заснула. Хлев наполняло ее теплое чистое дыхание. От тяжелого спящего тела исходили нежность и терпение. Проведав ее, побрела по снегу в дом. Из-за куста выскочил вышедший вместе со мной Лукс, и я заперла за нами дверь. Лукс вскочил на лавку и положил голову мне на колени. Я заговорила с ним и увидела, что он счастлив. В последние беспросветные недели он заслужил мое внимание. Он понял, что я вновь с ним и отвечаю на сопение, повизгивание и лизанье рук. Лукс был очень доволен. Наконец он устал и крепко уснул. Он чувствовал себя в безопасности, ведь его человек вернулся к нему, вернулся из чужого мира, куда он не мог за ним последовать. Я разложила карты и больше не боялась. Какой бы ни была ночь, я приму ее и не стану отбиваться.

В десять я осторожно подвинула Лукса, сложила карты и легла. Долго лежала вытянувшись в темноте и сонно глядела на розовый отблеск огня на темном полу. Мысли текли свободно, страшно мне так и не стало. Блики огня на полу прекратили свой танец, голова от обуревавших мыслей слегка шла кругом. Я поняла наконец, что все было неправильно и как можно было бы сделать лучше. Сейчас я была очень мудрой, но мудрость запоздала, да даже если бы я мудрой родилась, я ничего не смогла бы поделать с лишенным мудрости миром. Я думала о мертвых, мне их было очень жалко, не потому, что они умерли, а потому, что в жизни у них у всех было так мало радости. Я думала обо всех, кого знала, мне хотелось о них думать; они будут со мной до самой смерти. Чтобы мирно жить, надо им всем найти в моей новой жизни надежное место. Я уснула и нырнула к моим мертвым, и все было по-другому, чем в прежних снах. Я не боялась, просто было грустно, эта грусть наполнила меня до краев. Проснулась оттого, что Кошка прыгнула на постель и прижалась ко мне. Я хотела ее погладить, но снова уснула и крепко проспала до утра. Проснулась усталой, но веселой, словно завершила тяжкий труд.

С этого дня сны постепенно начали отпускать меня, они бледнели, я занялась повседневными делами. Прежде всего заметила, что дров осталось мало. Погода стояла пасмурная и не слишком холодная, я решила улучить момент и заняться дровами. Перетащила по снегу бревна и взялась их пилить. Меня тянуло работать, к тому же было неизвестно, что станет с погодой. Может, я заболею, а не то ударят холода и помешают мне пилить. Скоро я стерла руки до пузырей, но пузыри через некоторое время превратились в мозоли и перестали болеть.

Напилив достаточно дров, принялась их колоть. Однажды, отвлекшись, ударила себя топором по колену. Неглубоко, но было много крови, и мне стало ясно, какую нужно соблюдать осторожность. Всякий, кто живет в лесу один, должен быть осторожен, если хочет выжить. Далось это нелегко, но я научилась быть осторожной. Рану на колене по правилам полагалось бы зашить, от нее остался широкий бугристый шрам, который ноет к перемене погоды. Зато в остальном мне очень везло. Все раны заживали быстро, не гноясь. Сперва у меня был пластырь, теперь я их просто завязываю тряпочкой, они заживают и так.

Ни разу за всю зиму я не заболела. Прежде я постоянно простужалась, теперь же все как рукой сняло. И это притом, что беречься особо я не могла и часто приходила домой без сил и промокшая насквозь. Головные боли, раньше нередко мучившие меня, с начала лета не давали о себе знать. Голова болела, только если по ней попадало отлетевшим поленом. Ясное дело, очень часто по вечерам ноют все кости и мышцы, особенно после колки дров или когда потаскаю сено из ущелья. Я вообще-то не была особенно сильной, зато жилистой и выносливой. Постепенно до меня дошло, что своими руками я могу сделать все. Руки — удивительные орудия. Иногда я представляла, что если бы у Лукса вдруг выросли руки, то он вскоре начал бы думать и говорить.

Конечно, есть груда дел, с которыми мне пока не справиться, но я ведь только в сорок лет сообразила, что у меня есть руки. Нельзя требовать сразу слишком многого. Главным достижением могла бы стать дверь в новый хлев для Беллы. Плотницкое дело до сих пор мне не дается, зато я ловко справляюсь с землей и с уходом за животными. Мне всегда нравилось все, связанное с животными и растениями. Только никогда не представлялось случая развить эту природную склонность. И такая работа нравится мне больше всего. Всю рождественскую неделю напролет я пилила и колола дрова. Прекрасно себя чувствовала, спала глубоко и без сновидений. В ночь на двадцать девятое декабря сильно похолодало, пришлось бросить возню с дровами и вернуться в дом. Я утеплила двери и окна в доме и в хлеву полосками, отрезанными от старого одеяла. Хлев был добротной постройки, Белла пока не мерзла. Тепло держала и подстилка, сложенная в хлеву и над ним. Кошка холод ненавидела, ее круглая головенка обвиняла во всем меня. Она корила меня недовольными, попрекающими взглядами и жалобно требовала, чтобы я прекратила наконец это безобразие. Только Луксу холод был нипочем. Впрочем, он радовался любой погоде. Был только несколько разочарован, что я не хочу гулять в трескучий мороз, и все пытался выманить меня на небольшую прогулку. Я волновалась за зверей в лесу. Снега выпало больше чем на метр, травы не достать. У меня было два мешка каштанов, оставшихся от прошлогодней подкормки, я хотела сохранить их как неприкосновенный запас. Ведь может статься, что буду рада и конским каштанам. Однако держались сильные морозы, я начала колебаться и все вспоминала о мешках в спальне. Шестого января, на Трех Королей, [5] я не выдержала. Кошка продолжала глубоко презирать меня и поворачивалась ко мне полосатым задом, Луксу же страстно хотелось гулять. Я надела, что нашлось самого теплого, и мы с псом пустились в путь.

5

Церковный праздник, посвященный трем волхвам, пришедшим в Вифлеем поклониться младенцу Иисусу.

Был изумительный морозный день. Заснеженные деревья сверкали на солнце так, что глазам было больно, а снег сухо скрипел под ногами. Лукс помчался со всех ног в облаке сияющей пыли. Было так холодно, что перехватывало дыхание и при каждом вдохе кололо в легких. Я обвязала нос и рот платком и низко надвинула на лоб капюшон. Сперва направилась к тому месту, где подкармливали дичь. Там все было истоптано. Я похолодела, поняв, что в трудную минуту они все пришли, а кормушки оказались пустыми.

Внезапно я возненавидела голубой мерцающий воздух, снег и саму себя, потому что ничего не могла сделать для животных. В такой ситуации каштаны мои были почти что ничем. Чистое безрассудство расставаться с ними, и все же иначе я не могла. Ни минуты не медля, вернулась, вытащила оба мешка из кладовой, связала их вместе и потащила за собой по снегу. Лукса это мероприятие глубоко восхитило, подбадривая, он с лаем скакал вокруг меня. Всего-то и ходу было минут двадцать, но в гору и глубоким снегом, я совсем запыхалась, а руки окоченели, пока добралась. Опорожнила мешки в кормушку и показалась самой себе совершенно сумасшедшей. Было отчаянно холодно, я не решилась присесть и побрела поэтому дальше в гору. Всюду следы. Крупная дичь спустилась с гор вниз, к косулям. В сумерках они все придут к кормушкам и хоть раз наедятся досыта.

Кора на молодых деревцах обглодана, и я решила будущим летом припасти для дичи немного сена с лесной луговины. Принять решение было просто: до лета еще далеко. Правда, позже, выкашивая луговину, я судила об этом уже иначе. Как бы там ни было, теперь у меня всегда напасено столько сена, что в самом скверном случае я смогу подкармливать дичь целую неделю. Верно, умнее было бы не делать этого, дичь и без того неуемно размножается, но я просто не могу бросить животных на голодную смерть.

Четверть часа спустя почувствовала, что больше не в силах мерзнуть, и повернула к дому. Казалось, Лукс тоже не прочь вернуться, его восторг стремительно остывал. На обратном пути я наткнулась на косулю, почти полностью заметенную снегом. Она сломала заднюю ногу и не могла двигаться. Перелом очень тяжелый: сквозь кожу торчали обломки кости. Я знала, что немедленно должна положить конец ее мучениям. Косуля была молодая и сильно отощавшая. Ружья я не взяла и была вынуждена прикончить животное ударом складного ножа в затылок. Косуля неуверенно подняла голову, взглянула на меня, потом вздохнула, задрожала и рухнула на снег. Хороший удар.