Стена

Тем временем Кошка совершенно перестала думать о своем буйном отпрыске. Если он неуклюже к ней подбирался, она отвешивала ему оплеуху, совершенно недвусмысленно давая понять, что детство позади. Тигр вел себя как настоящий уличный мальчишка. Приставать к матери не решался, а вот несчастного Лукса терзал дни напролет. Но сколько терпения было у этого пса! Он мог покончить с котишкой одним ударом, а как бережно обращался с ним. Однако в один прекрасный день даже Лукс пришел к убеждению, что Тигра следует проучить. Он ухватил пищащего и отбивающегося малыша за ухо, протащил через всю комнату, швырнул под мою кровать и не торопясь вернулся к печке, чтобы наконец спокойно выспаться. Тут даже до Тигра дошло. Но поскольку он ни за что не мог стать тихим и послушным, то избрал меня как следующую жертву.

Я никак не могла отдохнуть после дров, но он не оставлял меня в покое. Мне все время приходилось кидать бумажки или гоняться за ним. Больше всего он любил притаиться, а когда я, ничего не подозревая, проходила мимо, выскочить и укусить за ногу. Ему только ручонок не хватало, чтобы хлопать в ладошки, когда я в ужасе отскакивала. Мать явно его не одобряла. Меня же, думаю, она презирала за то, что я не давала отпора. В самом деле, Тигр иногда становился истинным наказанием. Но я помнила об участи его братика и сестрички, и у меня не хватало духу прикрикнуть на него. Он по-своему благодарил меня за это, то укладываясь спать у меня на коленях, то тыкаясь мордочкой мне в лицо, а то упирался лапками в грудь и внимательно глядел на меня медовыми глазами. Глаза у него были темнее и теплее, чем у матери, а вокруг носа шла тоненькая коричневая каемка, точно он только что напился кофе. Я крепко его полюбила, и он отвечал мне тем же. Ведь ни один человек еще не причинил ему боли, он избежал грустного опыта матери. Он все время норовил пойти со мной в хлев. Там сидел на плите и, встопорщив усы, заинтересованно наблюдал, как я обихаживаю Беллу и Бычка. Очень скоро он сообразил, что Белла — источник вкусного молока, и немедленно после дойки я обязана была наполнять его блюдечко. К обоим огромным животным — маленький Бычок для него тоже был великаном — он приближался осторожно и с оглядкой.

Когда Тигр так ко мне привязался, Лукс начал немного ревновать. Однажды я подозвала его, погладила, а потом погладила котика и объяснила, что дружба наша по-прежнему нерушима. Не знаю, понял ли он на самом деле. Но впредь относился к котенку снисходительно, а поскольку видел, что тот мне полюбился, то стал его защитником. Когда Тигр забредал в кусты, Лукс за шкирку приносил его обратно. Старую Кошку все это не волновало. Она зажила прежней жизнью — днем спала, а ночью разбойничала. Возвращалась под утро и, мурлыча, засыпала, прижимаясь к моим ногам. Тигр сохранил детскую привязанность к шкафу и спал на прежнем месте. Он пока еще не смекнул, что по природе своей — ночной зверь, и гораздо охотнее играл на солнышке. Я радовалась — ведь днем можно за ним приглядывать, а когда мы с Луксом уходили, я запирала его в кладовой.

Мрачные предчувствия меня не обманули. Начало мая было холодным и дождливым. Шел снег, выпадал даже град, но меня радовало, что яблони уже отцвели. Три последних сморщенных яблочка я однажды, сильно проголодавшись, слопала все разом. Крапиву и весенние цветочки засыпало снегом. Горевать о них мне было некогда.

Как-то весной, когда я тащила сено с сеновала, я приметила три или четыре фиалки. Машинально протянула руку и наткнулась на стену. Мне показалось, что я чувствую их аромат, но, когда рука ощутила стену, аромат пропал. Маленькие фиолетовые личики фиалок смотрели на меня, но дотянуться до них я не могла. Мелочь, но она надолго выбила меня из колеи. Вечером я долго сидела при свете лампы с Тигром на коленях и пыталась успокоиться. Гладя засыпающего Тигра, я понемногу забыла фиалки и вновь почувствовала себя дома. Вот и все, что осталось от цветов первой весны: память о тех фиалках да о прохладной гладкости стены под рукой.

Приблизительно десятого мая я принялась составлять список того, что хотела взять с собой. Немного, но все же более чем достаточно, если не забывать, что все придется тащить в гору на себе. Я вычеркивала и вычеркивала, но по-прежнему оставалось слишком много. Тогда я поделила все на части. На переселение понадобится несколько дней, ведь много мне в гору не унести. Я день-деньской прикидывала, как бы распределить все порациональнее и наилучшим образом. Наконец четырнадцатого мая распогодилось и потеплело, пора было сажать картошку. Я и так опоздала, дальше тянуть было уже некуда. Еще осенью я расширила поле; сажая же картофель, заметила, что оно по-прежнему маловато и вскопала еще клочок целины. Участки разгородила ветками: хотелось узнать, повлияет ли удобрение на урожай. Одну сторону забора пришлось снести, теперь я восстановила ее при помощи сучьев и гибких веток. И вот все позади. Картошки осталось немного, зато семенную я не тронула.

Двадцатого мая началось переселение. Я упаковала большой рюкзак Гуго и свой собственный, потом мы с Луксом отправились в путь. Снега наверху не было, зеленая молодая травка сверкала под голубыми небесами. Лукс восторженно носился по мягкому лугу. Что-то заставляло его все время кататься по траве, делая смешным и неуклюжим. Я распаковала вещи, напилась чаю из термоса и улеглась на соломенный тюфяк немного отдохнуть. Хижина состояла из кухни с кроватью и маленького чулана. Долго я не вылежала, мне не терпелось осмотреть хлев. Разумеется, он был гораздо больше моего и гораздо чище, чем дом. До ключа недалеко, шагов тридцать, там все почти что в порядке, только деревянный желоб подгнил. В хлеву — небольшая поленница, пожалуй, хватит недели на две. Вообще, я решила обходиться летом валежником. Был там и топор, а больше мне ничего и не нужно. Сохранилась также посуда, несколько ведер и глиняных корчаг, наверное, в них прежде делали сыр. Хорошо, что не надо тащить кухонную утварь: для меня одной ее и так хватит. Бросалось в глаза, что подойники, в отличие от кухонной посуды, сверкали, точно так же, как хлев по сравнению с хижиной. Пастух явно строго отделял свои обязанности от личных нужд.

Лампу я тоже решила оставить дома и обходиться фонариком да свечами. А маленькую спиртовку захватила, чтобы в жаркие дни не топить. Белле и Бычку переселение явно пойдет на пользу. Наверху свежо и солнечно, а хорошей еды хватит на много месяцев. Да лето пройдет — и оглянуться не успеешь, зато мой ревматизм может совсем пройти от солнца и сухого воздуха. Лукс заинтересованно все обнюхал и казался совершенно согласным со всем, что я намеревалась предпринять. Вообще одной из очаровательнейших сторон его натуры было то, что все, исходившее от меня, он находил правильным и замечательным, но тут таилась и опасность: при его поддержке я часто решалась на неразумные и самонадеянные шаги.

За несколько дней я постепенно перенесла в горы то, что считала совершенно необходимым, и вот двадцать пятого мая настала пора прощаться с домом. Последнее время я выгоняла Беллу и Бычка попастись на прогалине, чтобы малыш немного пообвык.

Перемена повергла Бычка в радостное волнение. Он ведь не знал ничего, кроме хлева, в котором всегда сумрачно. Верно, первый день на лужайке был самым счастливым в его жизни. Я оставила на столе записку: перебралась в горы; затем заперла дверь. Пока писала, сама дивилась такой неразумной надежде, но поступить иначе просто не могла. Я тащила рюкзак, ружье, бинокль и альпеншток. Беллу вела за собой на веревке. Маленький Бычок не отходил от матери, я не боялась, что он убежит. К тому же велела Луксу присматривать за ним.

Обеих кошек посадила в картонную коробку с дырками для вентиляции и привязала ее к рюкзаку. А как же иначе я могла их перенести? Они страшно обиделись и возмущенно вопили в заточении. Их гам некоторое время беспокоил Беллу, потом она привыкла и спокойно шагала рядом со мной. Я ужасно волновалась за нее и за Бычка, что кто-нибудь из них сорвется или сломает ногу. Но все шло лучше, чем я воображала. Через час старая Кошка покорилась своей участи, Тигр продолжал жалобно вопить в одиночку. Время от времени я останавливалась, чтобы Бычок мог передохнуть, он ведь не привык к переходам. Они с Беллой использовали эту возможность, чтобы спокойно пощипать молодых листьев. Они волновались гораздо меньше меня, прогулка, казалось, им очень нравится. Я пыталась угомонить настырного Тигра, однако в результате старая Кошка вновь возмущенно присоединилась к сыну. Так что я предоставила им орать и старалась не прислушиваться.

Вьющаяся серпантином дорога была в полном порядке, но прошло добрых четыре часа, пока наша удивительная процессия не вошла в луга. Дело шло к полудню. Я пустила Беллу и Бычка пастись возле хижины, а Луксу велела присматривать за ними. Совершенно вымоталась, не столько из-за физической нагрузки, сколько от нервного напряжения. Кошачьи вопли в конце пути стали совсем невыносимыми. В избушке я затворила двери и окно и выпустила обоих крикунов на свободу. Старая Кошка, шипя, метнулась под кровать, а Тигр, жалостно вопя, скрылся под печкой. Я хотела их пожалеть, но они знать меня не хотели, так что я отстала. Легла на тюфяк и прикрыла глаза. Только через полчаса почувствовала, что могу встать и выйти. Лукс пил из ключа, не спуская глаз с подопечных. Я погладила и похвалила его, и он явно обрадовался, что может оставить пост. Белла легла, Бычок прижался к ней и выглядел таким измученным, что я снова забеспокоилась. Поставила перед ними лохань с водой. А потом будут пить из колоды. Можно было не бояться, что они решатся далеко уйти, так они устали. Все мы заслужили отдых. Я снова улеглась. Дверь из-за кошек пришлось закрыть. Лукс прикорнул неподалеку под тенистым кустом. Через несколько минут я тоже уснула, проспала до вечера и проснулась усталой и невеселой. Хижина заскорузла от грязи, это до крайности раздражало. Сегодня было уже слишком поздно начинать генеральную уборку. Я только оттерла песком и проволочной мочалкой необходимую посуду и поставила на спиртовку кастрюльку картошки. Потом разобрала постель, вытащила наружу слежавшийся тюфяк и выколотила его палкой. Поднялось облако пыли. Пока я больше ничего предпринять не могла, но решила каждый погожий день вытаскивать тюфяк на улицу и проветривать его.

За лугами, за соснами садилось солнце, похолодало. Белла и Бычок отдохнули и мирно паслись на новом пастбище. Я бы с удовольствием оставила их на ночь на воздухе, но все же не рискнула и загнала в хлев. Соломы не было, им пришлось улечься прямо на доски. Налив в ушат воды, я оставила их в одиночестве. Тем временем сварилась картошка, я съела ее с молоком и маслом. Лукс получил на ужин то же самое, а пока я ела, вылез из своего укрытия Тигр, привлеченный молочным духом. Попив парного молочка, он, трепеща от любопытства, пустился исследовать хижину. Когда я открыла шкаф, он немедленно туда залез. Какая удача, что в хижине, как дома, на кухне стоял платяной шкаф! С этой самой минуты Тигр смирился с переселением. Его шкаф на месте, это примиряло с жизнью. Там он проспал все лето. Мать его выходить из-под кровати не собиралась, так что я поставила ей немного молока прямо туда, затем вымылась у ручья и легла спать. Окно оставила открытым, и прохладный ветерок овевал мое лицо. Я смогла принести только маленькую подушечку да два шерстяных одеяла, и мне сильно не хватало моего теплого стеганого одеяла. Шуршала солома, но я так устала, что вскоре заснула.