Степень вины

Он обернулся к Муру. Мур пожал плечами.

– Купите ее, – приказал Пэйджит.

5

Карло смотрел на своих родителей – два профиля в свете свечей.

Они сидели в столовой – обед был в стадии между салатом и десертом – на одном конце длинного стола красного дерева. Тускловато горели две белые свечи в латунных подсвечниках, в их свете пурпур персидского ковра казался насыщенней, хрусталь прозрачней, комната меньше и интимнее. Карло, как хотел отец, сел во главе стола, родители – справа и слева от него.

Он украдкой посматривал на них. Разговор явно не клеился. Отец, одетый в белую шелковую рубашку и черные шерстяные слаксы, был необычайно замкнут. Мать казалась подавленной; она мало походила на ту яркую удивительную женщину, которую он видел в воскресенье. И все же она красивая, подумал Карло, просто немного грустная.

– Вы всегда так едите? – обратилась к нему Мария. – При свечах, я имею в виду.

Карло кивнул:

– Когда темно. Это у нас как бы традиция.

– А с чего началось?

– Папа, – Карло повернулся к Пэйджиту, стараясь втянуть его в разговор, – ты такие вещи всегда помнишь.

– Тебе тогда было всего лишь семь. – Пэйджит улыбнулся. – Родители хранят воспоминания, чтобы за детей рассказывать об их детстве. Например, о том, как при неаккуратной езде задним ходом переехали котенка.

– Ты задавил котенка? – спросила Мария.

Отец посмотрел на нее, и Карло увидел, что ему не хочется говорить, как человеку, которого надоедливыми просьбами заставляют покинуть мир собственных уютных мыслей.

– Нет, это сделал кто-то другой. Но день был ужасный. Машина двигалась довольно быстро, а Пушок был, скажем так, неосмотрителен. Я хлопотал над ним, пока Карло не пришел в себя и можно было объяснить, что Пушок вознесся на небеса, оставив телесную оболочку на земле. Ощущение у меня было скверное, я чувствовал себя убийцей.

Карло внутренне содрогнулся. Взглянув на Марию, пристально смотревшую на отца, он увидел, что в ответ на последнюю фразу она прищурила глаза. И вдруг, словно по мгновенному сигналу, у обоих взрослых изменился взгляд: отец как будто просил прощения, мать благосклонно прощала его. Это встревожило мальчика: его отец, образец элегантности и невозмутимости, не походил на себя.

– А что сказал Карло? – мягко поинтересовалась Мария.

– Он попросил рассказать, какие они – небеса, а спустя несколько дней у нас появился Пушок-2.

Мария улыбнулась:

– Наверное, тебе было скучно возиться с этим?

– С чем: с небесами или с котом?

– С небесами. – Она наклонила голову. – Далеко не на все ты любишь тратить время.

– Здесь другой случай. Я все же верю в способность человека к самосовершенствованию и считаю, что можно устроить царство небесное и на земле, для этого нужны сбалансированный бюджет и всеобъемлющая программа оздоровления нации.

Карло молчал. Они казались ему актерами, механически повторяющими слова роли, не воспринимая их ни умом, ни сердцем, но актерами достаточно искусными. А ему хотелось, чтобы можно было представить себе их без этого лицедейства, молодыми, такими, как помощница отца Терри, и любящими друг друга. Он не мог понять их, не мог понять и себя – почему ему так трудно думать о Марии как о матери.

– А ты во что веришь? – легким тоном спросила она его.

Ну конечно, откуда ей знать такие вещи. Наверное, еще и поэтому ему трудно относиться к ней как к матери. Должно быть, родители почти никогда не говорили между собой о нем, вот она и расспрашивает, словно он сын знакомых по работе.

– Ни во что, – категорично заявил он. – Во всю эту чепуху я не верю. Как это могло быть: Мария приходит домой беременная и говорит, что это от Бога, а Иосиф верит.

Что-то мелькнуло в глазах матери. Теперь моя очередь, подумал Карло, он сам почувствовал, что сказал все это не так, как можно и нужно было сказать. Но не знал, чем обидел ее и как исправить положение. И вдруг ему захотелось, чтобы обед поскорее закончился.

– Но, – включился в разговор отец, – каких-либо имущественных прав за сыном Иосиф все же не признал, в этом отношении повел себя с ним как с чужим.

Повернувшись к Марии, он слегка улыбнулся:

– Моя несостоятельность как родителя больше, чем тебе представляется. Религия – это одно, гораздо огорчительней то, что Карло не хочет быть юристом.

– Слишком много видит всяких шуточек юриспруденции? – спросила Мария.

Карло был рад такому повороту разговора – можно было уйти от сложных вещей, о которых он столь неудачно заговорил.

– Мой папа – жертва этих шуточек. Все время занят, все время на телефоне. Я называю это "запойным образом жизни".

– Ладно, твоя мама бросила эту работу, так что прецедент уже есть. Думаю, ей гораздо больше нравится то, чем она занимается сейчас.

– Это так? – спросил ее Карло.

Она улыбнулась:

– О да.

– А что там хорошего? В твоей работе на телевидении?

Мария задумалась на мгновение.

– Это зависит от того, что ты считаешь хорошим. Мне довелось пожить во многих городах – Нью-Йорке, Лос-Анджелесе и даже в Риме. Но главное – телевидение не позволяет тебе замыкаться в кругу повседневности. Ты как будто попадаешь вдруг в мощную струю жизни: встречаешься с самыми интересными людьми своего времени, задаешь им любые вопросы, какие тебя интересуют, и они нуждаются в тебе, потому что хотят быть в этой же струе. Телевидение приобщает меня ко всему важному, настоящему. И не другие люди помогают мне разобраться в происходящем, а я помогаю другим в этом.

Мария говорила с воодушевлением. Карло увидел, что отец впервые за все время смотрит на нее открытым и заинтересованным взглядом – как будто она говорит ему самую сокровенную правду о себе.

– А какая встреча особенно запомнилась? – продолжал свои вопросы Карло.

Мария улыбнулась:

– Много было интересных встреч; я говорила с тремя последними президентами, брала интервью у таких людей, как Горбачев, Миттеран и Маргарет Тэтчер, кстати, она меня восхитила; у нее есть свой план, своя программа, люди просто неравнодушны к ней, это совершенно точно. – Она помолчала, припоминая. – Но самым удивительным был Анвар Садат, то, что он погиб, – настоящая трагедия.

– Почему именно он?

– Потому что он, безусловно, был великим человеком – всякий, кто встречался с ним, почти сразу понимал это. – Она наклонилась вперед, как бы силясь передать свои чувства Карло. – Садат всегда был самим собой: непрактичный мечтатель, но откровенный и абсолютно честный человек. Для него не существовало ни временных, ни пространственных границ, он, например, мог всерьез говорить о мире с Израилем, в то время как все остальные запутались в собственной истории. Его неординарность я ощущала уже по тому, как он обращался со мной. Большинству мужчин-арабов непросто дается разговор с женщиной, Садат же беседовал со мной, не подчеркивая, что я – женщина, разговаривал со мной, как будто я была самой значительной персоной из присутствующих. И так он вел себя с каждым.