Степень вины

Мария молчала, будто пораженная услышанным, потом посмотрела на Терри долгим оценивающим взглядом:

– Вы воспринимаете все очень чутко, Терри, к тому же вы очень способный адвокат. Но проблема вовсе не юридическая, и это только моя проблема, и ничья больше. Пожалуйста, не вмешивайтесь. Вашего вмешательства не требуется.

Во что не вмешивайтесь? Пока она размышляла над этим, пришел интервьюер.

Грег Кук, подтянутый худощавый мужчина за сорок, казалось, источал энергию, даже оставаясь неподвижным. В стремительном темпе он поздоровался с Марией, с которой был знаком, был представлен Терри, пригласил женщин занять прежние места. К их блузкам прикрепили микрофоны. Терри двигалась как автомат – не выходил из головы разговор с Марией.

– Мы прокрутим это в вечерних новостях, – объяснил Кук. – Посмотрите на себя сегодня в семь вечера.

Съемка началась. После небольшого вступления и объявления номера телефона офиса Терри Кук обратился к Марии:

– Почему вы здесь?

Наклонившись вперед, она сосредоточила взгляд на камере:

– Мы полагаем: то, что Марк Ренсом пытался проделать со мной, он мог проделать с кем-нибудь еще. Если это так, прошу тех женщин откликнуться и выступить ради меня со свидетельством.

– Это может вам помочь?

В глазах Марии была печаль:

– Да, поскольку, как ни ужасно, но факт: любая женщина, заявившая о том, что стала жертвой нападения на сексуальной почве, наталкивается на стену недоверия. – Она сделала паузу, на лице – доверчивость и искренность. – Тем более когда женщина обвиняется в убийстве и оправдать ее может только факт покушения на изнасилование.

Кук кивнул:

– Но это, согласитесь, экстраординарный шаг.

– Согласна. Но самое экстраординарное в том, что в четырех случаях из пяти потерпевшие не заявляют об изнасиловании. – Она заговорила оживленней, с большей убежденностью: – Мы верим, что одна из этой четверки – порождения коллективного страха, который общество слишком долго культивировало во всех женщинах, – а именно та, жизнь которой исковеркал Марк Ренсом, смотрит нашу передачу.

Тон показался Терри слишком решительным, скорее официальным, чем задушевным. У Кука за очками в черепаховой оправе поднялись брови.

– Но – я рассматриваю проблему с точки зрения психологии, а не морали – почему травма, которая помешала женщине помочь себе, не помешает ей же помочь вам?

Это совершенно верно, подумала Терри. Она смотрела на Марию, будто была одной из безымянных телезрительниц, с замиранием сердца ждущих ответа.

– Потому что, – спокойно произнесла та, – речь идет не только о том, что произошло со мной. Да, действительно, на карту поставлена моя жизнь, моя свобода, мое доброе имя, которое я пытаюсь сохранить: либо я жертва и буду реабилитирована, либо в определенной степени виновна в убийстве. – Мария смолкла, будто пораженная открывшейся ужасной перспективой. – В конечном итоге, где бы жертвы ни выступали против изнасилования, эти выступления уменьшают число потерпевших. Да, я действительно прошу помощи, мне нужна эта помощь. Но верно и то, что всякий, кто поможет мне, даст надежду многим и многим другим.

"Во всем расчет, все показное", – так говорила Мелисса Раппапорт о Марии. Сказано, наверное, излишне категорично, необъективно, но выступление Марии показалось Терри набором лозунгов, а не словами искренней боли.

Движимая неожиданным порывом, она вмешалась:

– Можно мне сказать несколько слов?

Кук и Мария повернулись к ней, повернулись к ней и камеры. Кук смотрел с любопытством, Мария – с удивлением. Кук сказал:

– Конечно, миссис Перальта.

Вдруг Терри поняла, что не в состоянии вымолвить ни слова; длившееся несколько секунд замешательство показалось ей бесконечным.

– Для той, что была изнасилована, – начала она наконец, – изнасилование – не какое-то там абстрактное "дело". – Терри замолчала, подыскивая подходящие слова; неожиданно оказалось, что совсем не трудно смотреть в камеру. – Это глубоко личное, от этого женщина чувствует себя униженной и опозоренной. Мы не обращаемся к "женщинам" с просьбой "защитить" других женщин. Мы просим женщину, которая чувствует свое одиночество, вспомнить то, что она никогда никому не рассказывала, то, что она старалась похоронить в глубине своей души, чтобы никогда не думать об этом. – Помолчав, Терри закончила еще мягче: – После того, что произошло, это для нее единственный способ защитить себя.

Угловым зрением она уловила неприязнь в лице Марии. Кук казался удивленным.

– Вы, кажется, оспариваете основные положения предыдущего выступления?

Терри опустила взгляд. У нее было ощущение, что ей делают внушение. Снова подняв глаза, увидела нацеленную на нее камеру.

– Я никого не оспариваю, – спокойно промолвила она. – Мои слова обращены не к тем, кто находится здесь. Я обращаюсь к той, которую не знаю, кто может смотреть нас сейчас в одиночестве, или с мужем, или с детьми, или со своим другом. Но с кем бы она ни была – все равно она совершенно одна. Потому что она – единственная, кто знает.

– Вы хотите сказать, что она не даст о себе знать?

– Нет, не это. – Терри сделала вдох, принуждая себя говорить медленней и отчетливей. – Я хочу сказать, что, рассказав о себе, она поможет прежде всего самой себе. Потому что, если ее изнасиловали, она до тех пор прятала в себе воспоминания об этом, пока не превратилась в совершенно другого человека.

Кук кивнул:

– Вы явно сочувствуете людям, которых разыскиваете.

Отвернувшись от камеры, Терри почувствовала, как оборвались незримые нити, связывающие ее с женщиной, которую она представляла себе.

– Я проходила практику адвокатом по делам об изнасиловании. На юридическом.

Мгновение Кук смотрел на нее. Потом произнес:

– Тереза Перальта, Мария Карелли – спасибо за выступление в вечерних новостях Си-эн-эн.

Интервью закончилось.

Мария, выглядевшая обескураженной, придя в себя, уронила только:

– Спасибо.

Терри не ответила.

В лифте Мария заговорила:

– Неудивительно, что вы нервничали. У вас никакого представления ни о телевидении, ни о том, как помочь мне.

Терри обернулась к ней. Спросила очень мягко:

– Чего не скажешь о вас, не так ли?

Мария посмотрела, как будто собираясь ответить, но сказала лишь:

– В два у меня встреча. Мне надо переодеться. Пожалуйста, отвезите меня в отель…

… И теперь, шестью часами позже, Терри сидела рядом с Ричи на диване, смотрела выпуск новостей. Елена играла рядом кубиками, подаренными Карло.

Показали клип с Марией Карелли, обращающейся к толпе на ступеньках Дворца правосудия. В простой блузке и юбке, без лидерских замашек – у нее был вид настоящей жертвы; каждый раз, когда толпа разражалась аплодисментами, Терри чувствовала, что это не может не оказать своего воздействия на Маккинли Брукса.

– Вы пришли сюда, – говорила Мария, – потому что поверили мне. За это я вам очень благодарна. Вы собрались не только ради меня – ради всякой женщины, пережившей стыд и трагедию изнасилования.

– Очень хорошо, – одобрил Ричи. – Не замыкается в рамках частного случая, говорит не только о себе.

Терри кивнула:

– Это, конечно, хорошо. Только не думаю, что этим можно задеть за живое потенциальных свидетелей.

– Еще раньше, – звучал голос комментатора, – мисс Карелли и один из ее адвокатов, Тереза Перальта, обратились к женщинам, которые подвергались надругательству со стороны Марка Ренсома, с настоятельной просьбой дать свидетельские показания.