Степкина правда

— Дядя Вася, а это взаправду было? — не выдержал Саша.

— Я, гриб-боровик, один раз только соврал, когда в японскую воевал. Генерал, помню, самолично георгиевский мне нацепил и спрашивает: «За кого воюешь, кавалер?»— «За веру, царя и отечество!» — отвечаю. Соврал.

Из темноты выплыла лошадиная морда и потянулась к дяде Васе.

— Ну, чего тебе? Нету овса боле, нету. Все ноне на пайках сидим. Ступай, собирай травку.

Старик ласково потрепал лошадиную морду, и та растаяла в ночном воздухе, как дымок от цигарки.

— И попадись тому разбойнику один купчик. Ограбил его разбойничек, с собой прихватил и за стол усадил, как всех протчих. А тот пьет, песни поет, будто и взаправду в гостях празднует. А после скинул с себя сапоги, одежку (знал, видать, чем эти пиры кончаются), отдал их атаману и говорит: «На, бери, такой-этакой. Только мы теперь с тобой оба братья: я гол, как сокол, да и ты не лучше. А могли бы мы быть знатнющие господа, и все перед нами шапки ломали». Сроду не видал таких атаман, диву дался: «Как, — говорит, — понимать тебя, купецкая морда? Будто не я тебя, а ты меня опростал, да еще и в братья записываешь». А купец ему: «Ничего ты, дурень, не понял. А ты смекни, говорит, какой прок тебе в сапогах моих, ежели ты их не сам одел, а всем роздал? Чуешь?» Крепко запали атаману эти слова в его разбойную душу. «И впрямь, — думает, — пою, кормлю эту братию, а что проку? Это бы все богатство, что с имя пропил, себе одному — вот бы зажил!» И стал он награбленное втихоря от товаришков попрятывать да по ночам на остров Ольхон свозить. Где уж он там его хоронил — неведомо, а только, слыхать, несметное навозил богатство. Жадный стал — что тебе скупой лыцарь. Даст малую толику дружкам, а все протчее — в лодку и в темную, вот что эта, ноченьку на Ольхон. А тут сарма его прихватила — и все, как есть, пошло в лапы царю морскому. Дружки его потом как проведали, так весь Ольхон ископали, а клада не нашли. Только опосля много лет рыбаки начали тайменей с золотишком ловить. Взрежут тайменю брюхо — золотой. Взрежут другому — перстень. Что за притча? Таймень — она рыба дюже жадная и все, что блестит, с лету хватает. Вот и додумались старики: размыло Малое море разбойный клад, и рыба его глотает. Шарили, шарили, тоже, почитай, весь берег изрыли — нет клада. Сказывают, в ту пору вода от берега отошла и заместо заливов озера образовались. Там и клад тот лежит… А теперь вздремнуть малость, — неожиданно оборвал свой рассказ дядя Вася и, притулясь к костру, накрылся с головой брезентовым плащом.

— Вот бы на клад напороться! — прошептал Саша.

— И правда! — подхватил я. — Давайте делать раскопки, как астрологи…

— Археологи, — скучно поправил Степка.

— Все равно! Ведь тогда сколько бы всего накупили!

— Хоть бы перстень найти, — вздохнул Саша.

Но ни Степка, ни «обозники» моей идеи не поддержали, и, хотя спать совсем не хотелось, пришлось, как и всем, привалиться к огню. Я долго ворочался, стараясь улечься так, чтобы грелось все тело, и не мог: если жгло грудь — мерзла спина… И не заметил, как уснул…

— Эй, проснись! Горишь ведь!..

Степка тряс меня за плечо, пока я не очухался и не сообразил, в чем дело. На самом локте уже образовалась дыра, и из нее торчала рубашка. Степка достал из мешка нитки, иглу, темный лоскут:

— На, залатывай. Сможешь?

— Факт.

Вот когда я с уважением вспомнил о Ленкином рукоделье! Сестра заштопала бы эту дыру в одну минуту, а я возился с ней битых полчаса, исколол все пальцы и вдобавок зашил так, что в рукав не просунуть руку.

— Э, тоже мне! Дай-ка! — отобрал у меня куртку Степка. — А говоришь, можешь.

— Я же не девчонка, верно?

— А я девчонка? Я мамке завсегда и кофту и чулки штопаю, а себе и подавно. Все путешественники сами все делают: и чинят, и стирают, и обед варят — все!

Не успел Степка дошить заплату, как прибежала Шавка и с лаем набросилась на спящего дядю Васю.

— Что это она? — удивились мы.

Дядя Вася мычал, отмахивался руками и вдруг быстро поднялся. А собачонка тянула его за штаны, тявкала, убегала и снова возвращалась.

— Худо дело, — сказал дядя Вася. — А ну, хватай головешки, волков отбивать будем! — И сам, выхватив из костра горящую палку, заковылял в степь, загорланил, будя возчиков: — Ого-го-го-го-го!..

Где-то в ночи тревожно заржали кони, заулюлюкали на все голоса разбуженные дядей Васей возчики. Мы повскакивали на ноги и тоже понабрав головешек, побежали за Степкой и Андреем в степь, наугад, в темень. Перепуганные лошади сбились в один табун, а вокруг горели факелы, стреляли ружья, вспыхивали костры. Но где волки? Куда швыряют люди горящие палки? Черное безлунное небо, черная мгла, черная степь. Страх мой мало-помалу прошел, и я вместе с мальчишками тоже стал бросать головешки. И вдруг увидел два маленькие зеленых огонька. А вон еще два. Еще… Волки! Но почему глаза не мигают, не движутся? Иногда они становятся красноватыми… Вот если одному ночью встретиться с такими глазами! Я выбрал из костра головешку покрупней, размахнулся и швырнул в огоньки. Они разом погасли, а через минуту зажглись опять, в новом месте.

— Здорово! — произнес Степка. — А все дяди Васина Шавка: всех разбудила.! А то убег бы табун в поле — и крышка. Видал, сколько их, гадов, шастает?

Только на рассвете погасли огни. Обоз двинулся дальше.

На третий день прибыли в Хогот. Бурятская деревушка сплошь забита обозами. Тут же у тракта, у скрещения Якутской и Сахюртской дорог, шла торговля и мена. Качугские, жигаловские охотники меняли дичь, лисьи, медвежьи шкуры, козье мясо; сахюртские и ольхонские рыбаки-буряты — соленую, вяленую, копченую рыбу; иркутские спекулянты и торгаши — махру, китайский чай и ткани, снасти и посуду, чиненые замки и петли, гвозди и прихватки для белья. Деньги здесь почти не в ходу. Мена с придачами и без придач, оптом и в розницу.

Мы распрощались с дядей Васей и пошли бродить по Хоготу, искать попутных подвод до Сахюрты. И везде, куда бы ни ступали, шла мена.

— Вот паразит, гляньте! — показал на магазин Степка.

Я посмотрел на вывеску и ахнул.

А ниже — длинный список всех обменных товаров. Бойкая торговля шла и в самой лавке, и в ее просторном дворе, и возле ворот, у самого тракта. Меха, пузатые бочки с рыбой и медвежатиной, травяные кули с картофелем вносились, вкатывались в ненасытные брюха амбаров и погребов. Сделки, споры, крики и перебранка. Значит, и сюда добрались Панковичи, перехватывают, ловят с тракта продукты, чтобы потом в Иркутске перепродать их втридорога, как Попундопуло. Так вот почему мама уехала так далеко, где не ловчила еще пронырливая рука Панковичей!

Мы бродили между возами, упрашивая взять нас с собой до Сахюрты, но бесплатно никто не брал. В животе начинало сосать, хотя до положенного «обеда» оставалось часа два, не меньше, а тут еще дразнили сочные, жирные копченые и малосольные омули, свежие огурцы и молочные кринки. А в нашем мешке — штук тридцать картофелин, фунта два сухарей да семь луковиц.

Услыхав, что одного сахюртского мужика назвали Петром Михеичем, Степка улучил момент и подошел к нему, как старый знакомый:

— Здравствуйте, товарищ Петр Михеич!

Мужик повернулся к Степке, сдвинул картуз:

— Здорово. Ишь, товарищ какой выискался! Ты отколь меня узнал, парень?

— А как же! — невозмутимо улыбнулся Степка. — Неужто не помните? Недалече от вас жил, Петр Михеич.

Мужик пригляделся, качнул головой.

— Запамятовал. Да вроде таких рыжих у нас в Сахюртах и не водилось.

— А меня перекрасили, дядя Петра, — обрадовался Степка такой завязке.

— Да ну? Краской, что ль?

— Ага, краской!

— Ну и мотай от меня, крашеный! Мотай, мотай, неча тут, еще вымажешь!

А через пять минут мы все шестеро наседали на сердобольную широкоскулую бурятку:

— Те-оть, возьми до Сахюрты!

— Мы не тяжелые, тетенька! По очереди сидеть на возу будем!

— У нас тетенька родная на Ольхоне живет…

Тетка стреляла в нас узкими глазами, старательно морщила лоб, но мы уже видели, что она вот-вот сдастся.

— Мы тебе помогать будем, тетенька!

— Возьми-и! Нам тут есть нечего!..

— Ай-ай, плохо как, — вздохнув, участливо сказала бурятка. — Однако, у самой девчонки три тоже, мужика нету. Война была, мужика брали, пропал мужик… Ай-ай, плохо как!..