Степкина правда

— А пояс? Где ремень?

Мысли замелькали в моей голове, как в калейдоскопе. Надо было что-то немедленно придумать, но что?.. Я завертелся волчком, будто разыскивая ремень, перевернул стул, подушку и одеяло, дважды нырнул под стол, заглянул даже на книжную полку…

— Где ремень? Сейчас же скажи: где ремень?! — не спросила — вскрикнула мама. И выставила за дверь бабу Октю.

Я молчал.

— Бог мой, что ты сделал с рубашкой? Я гладила ему… В чем у тебя ворот? Спина? Ты, что, дрался с мальчишками?.. Где ремень?!

— Утопил… Я нечаянно…

— Лгунишка! Шалопай!.. — И мамина рука поймала-таки мое ухо.

Я заорал что есть мочи, но мама оттолкнула меня от себя и неожиданно разрыдалась…

Не знаю, чем бы это все кончилось, если бы не пришел Юра.

— Мамочка, что с тобой? Что случилось?..

Юра всегда был ласковей с мамой и бабушкой, чем со мной и Леной. И даже когда спорил с ними о политике или о чем-нибудь другом, то старался не сердить их, уступал или переводил все в шутку. Вот и сейчас брат увел ее из детской и вернулся ко мне строгий, как отец.

— Как тебе не стыдно врать, Коля! Ты же брат комсомольца, вырастешь — сам будешь комсомольцем… Где ремень?

— Подарил — вот где!

— Кому?

— Другу.

— Вот как? — усмехнулся брат. — Не успел познакомиться, как уже завел друзей и раздаешь отцовские подарки? Что это у тебя за друг? Ну? Я же все равно узнаю…

— А тебе зачем? Я ведь тебя не спрашивал, когда ты дарил своему другу кинжал? Не спрашивал, правда?

— Так то боевому другу. И кинжал мне достался в бою…

— Яшке Стрижу подарил он!

Это уже выпалила Ленка. А я и не заметил, когда она появилась в комнате.

— Что за Стриж? — удивился Юра.

— Стрижов. А кличка у него — Стриж, — тараторила противная Ленка. — У него отец торгаш, лавку содержит…

— Торгаш? Вот ловко! — воскликнул Юра. — Брат комсомольца завел дружбу с нэпманским сынком! Вот порадовал, братец!

— Он сам у меня взял.

— Отнял, что ли? Как же ты позволил ему отнять? Что-то ты, брат, заврался. Говори честно!

Мне было стыдно смотреть в глаза Юре, а тем более сказать всю правду. Да еще при Ленке, которая и без того уже улыбалась. Но в разговор вмешалась баба Октя:

— Ну чего ты пристал к ребенку? Ну, подарил, эко диво! А что лавка у Стрижовых — так дитё тут ни при чем.

— Нет, при чем, бабушка!

— При чем, при чем… Иди-ка вымойся лучше, щи стынут.

А после ужина мама позвала меня в свою комнату и, прижав к себе и лаская, упрашивала:

— Пожалуйста, никогда не лги, Колечка. Ложь — это самое плохое, что может быть… И перестань дружить с сорванцами. Чему они тебя могут научить, кроме грубости и дурных словечек: «факт!», «пацаны»… Ты же культурный мальчик. Хорошо, я сама найду тебе товарищей. Ну, не будешь больше расстраивать меня?

— Не буду.

— Слава богу. А теперь иди читай. И принеси мне петрографию, мы отошлем ее папе.

Опять Яшка

Мама не забыла своего обещания и на следующее утро привела ко мне сразу двух мальчиков.

— Вот тебе товарищи, Коля. Покажи им свои игрушки, книги. Можете погулять.

И ушла, оставив нас одних в детской.

— Вова, — назвал себя тонкий, длинный.

— Федя, — буркнул толстый коротыш. И почесал в ухе.

Я вытащил из-под кровати коробку с оловянными солдатиками, разделил их поровну на три части, отыскал резиновый мяч и объяснил, как надо играть. Но толстый Федя опять почесал в ухе и недовольно сказал:

— Неинтересно в солдатики. Давайте лучше в щелчки.

— А это как? — спросил я.

— Очень просто. У тебя карты есть?

Карты, конечно, у нас были, только не у меня, а у мамы. Но мама строго запретила их брать.

— Вот карты, — пробубнил Вова и вытащил из кармана брюк грязную, очень истрепанную колоду, положил на пол.

Федя перетасовал карты, бросил каждому из нас по три штуки, — приказал мне:

— Набирай очко.

— Как? — не понял я.

— А ты не знаешь? В очко не знаешь?

— Не знаю, — признался я.

— Эх ты! Да в очко все знают!.. Вот смотри…

И Федя подробно рассказал мне, как надо играть в очко.

— А сколько переберешь — столько и щелчков, ясно? — добавил он. И опять заковырял в ухе.

Мы стали играть. Я все время перебирал очки, а Вовка с Федькой с удовольствием отщелкивали мне в лоб мои переборы.

И вдруг чей-то пронзительный свист раздался под окном. Еще. И еще раз.

— Это нас! — вскочил с полу Вовка. И выглянул в окно.

— Кто?

— Яшка. Может, случилось что… Пошли все!

«И тут Яшка! Что ему от нас надо? — невесело думал я, следуя за Вовкой и Федей. — Неужели опять драться с „обозниками“? А вдруг еще поведет к атаману, и тот будет меня крестить?..»

Во дворе уже толпились мальчишки. Стриж подождал нас, потом отвел всех к воротам и таинственно зашептал:

— Этот-то турка, опять на барахолку подался. В мешок чегой-то завернул и тащит. Айда, мальцы, поглядим, чего он такое носит! Вместях веселей будет!

— А «обозники»? Еще побьют, — подсказал Федя.

— Не побьют! — хвастливо заявил Стриж. — Я дорогу окромя знаю. А ты дрейфишь? Вот скажу атаману, что ты паникуешь…

— Я не паникую, я просто так… — струсил Федя.

— А кто это — турка? — спросил я.

— Сосед ваш. Музытер, — пояснил Яшка. — Айда! — скомандовал он. И первый направился вдоль обрыва.

Мальчишки — одни нехотя, другие вприпрыжку — последовали за Яшкой.

— Пошли и мы, а то плохо будет, — потянули меня за ними Федя и Вовка.

Мы миновали церковную ограду, спустились по крутому откосу вниз к Ушаковке и повернули в сторону от моста, к самому мысу. Босоногие задрали штаны выше колен и полезли в речку, а нам, то есть мне, Вовке и Феде, пришлось разуваться и догонять мальчишек.

Ноги мои вязли в черной, как смола, липкой тине, и я то и дело терял равновесие и чуть не шлепался в воду. А Яшка уже махал с другого берега нам руками и торопил. Потом повел нас причалами, по огородам и закоулкам, пока, наконец, мы все не выбрались на главную улицу Иркутска. И стали ждать нашего «соседа со странностями», или «турку», как назвал его Яшка.