Степкина правда

— А он здесь?..

— У бабы Окти на блины налегает. Не каждый день его блинами кормили, вот наверстывает упущенное, — пошутил Юра. И, пообещав послать ко мне Колю, ушел на кухню.

Синица пришел вскоре же и встал у двери, не решаясь пройти дальше. С минуту мы молча смотрели друг на друга.

— А у меня Коровин поезд отнял, — сказал я, не зная, с чего начать разговор. — Мне его Юра сам сделал…

— А Степка у тебя был? — спросил Синица.

— Нет, а что?

— Так. И у меня не был.

И опять молча смотрели друг на друга. Левый глаз у Синицы заплыл совсем и стал черным.

— Брат у тебя добрый. — Тоже не зная, о чем говорить, выдавил из себя Синица. — И бабушка добрая…

— А как ты домой пойдешь? Не боишься? — перебил я.

— Теперь уже все, больше не тронет. Может, потом когда…

— А ты опять откажешься? Если прикажет?

— А ты?

— Откажусь! — твердо отрезал я.

— И я тоже. Надо, и другие чтоб не ходили, — оживился Синица и подошел ближе ко мне, сел на краешек стула. — Надо так, чтобы… — И, помолчав, тихо, внушительно добавил: — Чтобы ему, гаду, жизни не было!

— Атаману?

— Факт.

— А как? Убить?

— Зачем убивать? — улыбнулся тот одним глазом. — От баловства отвадить. От мордобоя. Ничего, мы еще поглядим, кто кого…

— Кто?

— Так я. Думаю так. Степка когда придет, ты ему скажи, что мы с тобой помирились. А ко мне пускай сейчас не приходит, после когда. Скажешь? Он прийти должен.

— Скажу, — обрадовался я такому доверию. — А ты ко мне еще придешь?

— Приду. Дрова с батей напилим, тогда приду. Только учти: обманешь, опять с Коровиным пойдешь баловать — худо будет. Мы предателей не жалеем, — вдруг пригрозил он мне. И встал. — Ну, я пошел, Коля.

Синица ушел, а я сидел на кровати и думал: с кем собирается он отваживать атамана от мордобоя? Кто это «мы», которые не жалеют предателей? Уж не со Степкой ли они хотят сладить с Коровиным? Да таких, как Степка и даже Синица, атаман отлупит десятерых, а то и побольше! И вдруг стало тоскливо жутко: ведь Коровин не простит мне дезертирства и поставит такой же фонарь. А тут еще Синица обещает отомстить за предательство. Да еще с кем-то. А может, с «обозниками»? Поймают меня на Ушаковке, утащат к себе…

Новые соседи

Весь следующий день я ходил, как вареный. Бродил по комнатам, несколько раз усаживался за книгу, а ни читать, ни идти гулять на улицу не хотелось. Но прибежал Саша.

— Коль, айда! Новые жильцы приезжают!

Опередив Сашу, я кинулся к самому большому и красивому дому, пустовавшему еще до нашего переезда, но Саша догнал меня и потянул совсем в другую сторону, в самый дальний угол двора, к домику, который я даже и не запомнил. С двумя–тремя окошечками без ставень, больше похожий на маленький сарай. Рядом стояла единственная подвода, с которой стаскивали в избу последние вещи. Рослый, широкий в плечах, бородатый мужик в стоптанных сапогах и красной рубахе расхаживал между избой и телегой. Он был заметно пьян и громогласно предупреждал, что всех, кто станет ему поперек, согнет в подкову. При этом он показывал прокоптевшими кулачищами, как это он будет делать. Никто из его домочадцев и даже возница не обращали на него никакого внимания, продолжая вносить в избушку всякую домашнюю рухлядь.

— Вот это бородища! — шепнул мне на ухо Саша.

Я кивнул головой. Борода у мужика была действительно на редкость черная и большая. Смуглый, черноглазый, крепко сложенный паренек вышел из домика и, даже не взглянув на нас, подошел к возу, поднял с него последний огромный узел, вскинул себе на плечо и понес, невзначай зацепив им разглагольствующего бородача. Тот пошатнулся, поймал одной рукой за шиворот мальчугана, притянул к себе и… ласково потрепал за волосы.

— Сынок мой. Волькой^[9] звать. Один сынок, а все прочие — девки. Кузнецом будет. Будешь, Воль, кузнецом?

— Буду, — покорно и равнодушно ответил маленький силач и впервые посмотрел в нашу сторону.

— Слыхали? — гордо заявил отец. — Будет он кузнецом! Почище себя мастера сделаю! Во как! — Он повернулся к нам. — Ишь вы, тараканы! Волька, смотри, паря, этих не забижай, ясно? Потому как они твои товарищи, понял? А не то я те, сукин сын… Ну, ну, иди, ладно, — и, подтолкнув сына, сделал к нам несколько шагов.

Мы шарахнулись. Кузнец порылся в своих широченных штанах, выгреб из кармана несколько дешевых конфет и протянул нам:

— А ну, хватай, тараканы!

Но «тараканы» не двинулись с места. Сухая, с уставшим, обветренным лицом женщина подошла сзади, тронула за рукав бородача:

— Будет те народ-то тешить! Ступай в избу!

— Отстань!

— Ступай, говорю! — и так дернула за руку кузнеца, что тот едва удержался на ногах.

Но ни простоволосые, босые девчонки, видимо, младшие сестры паренька, ни его бородатый отец не интересовали нас так, как сам Волик: рослый, стройный, с крепкими мускулами рук и гибкий, как кошка. Какой он? Злой? Добрый? Смелый? Трус? Забияка? Эти вопросы, вероятно, мучили и остальных пацанов, глазевших на новичка, как на чудо.

И новое событие потрясло двор. Мы уже собирались на Ушаковку, как от других ворот примчался Яшка Стриж и торжественно объявил:

— Мальцы, Панковичи едут! Сам видел! Счас тут будут!

Ушаковка была забыта. А в распахнувшиеся настежь ворота уже въехала первая нагруженная с верхом двуконная подвода. Высокие широколистые фикусы и развесистые китайские розы стояли среди тюков, ящиков и корзинок. Краснощекая, здоровенная дивчина в пестрой косынке сидела между пузатыми синими бочонками, держась за стволы деревцев. За первой подводой появилась вторая, третья — целых пять! С некоторых из них на ходу соскакивали рабочие и сразу же приступали к разгрузке. Двор наполнился людьми, телегами, лошадьми, мебелью. Наконец приехали и сами хозяева в экипаже, запряженном парой чудесных лошадей с кожаными наглазниками и в новых, с начищенными до блеска медными бляхами, сбруях. Рядом с бородатым кучером на облучке сидел довольно упитанный мальчик в белом костюмчике и панамке, из-под которой спускались до плеч светлые, чуточку золотистые локоны. Такого я видел только на картинке в альбоме. А позади, в экипаже, сидели родители мальчика: безусый, в черном котелке мужчина с тростью и дама в большой шляпе с пером.

Хозяева сразу же ушли в дом, и во дворе остались только рабочие, возчики да краснощекая дивчина в косынке, продолжавшие сгружать и вносить имущество богатеев. Мы глазели на все, не в силах пошевелиться. Даже Яшка Стриж обалдело таращил глаза и за все время не проронил ни одного слова.

Но вот снова появился мальчик в панаме, держа в руках большую красивую коробку. А за ним вышла на крыльцо его мама. Она нежно погладила голову сына, поцеловала в бледную, довольно пухлую щеку и легонько подтолкнула его в нашу сторону. Так с коробкой в руках он и направился к нам, широко раскрыв свои красивые синие глаза.

— Это вам, дети. Берите же, это конфеты, — произнёс новенький, чуть-чуть картавя и не сводя с нас внимательного и настороженного взгляда.

Никто не решался. Такую огромную коробку конфет, да еще перевязанную голубой лентой, вряд ли кто из нас получал в жизни.

И вдруг Яшка выдвинулся вперед, схватил коробку и потешно раскланялся:

— Мерси вам!

— Не мерси вам, а просто мерси, — поправил Стрижа мальчик в панаме и улыбнулся.

И в этой приятной, в общем-то, улыбке я заметил не то капризную, не то злую гримасу. В самых уголках губ. А может, мне показалось?