Стихи

ЗА НОЧЬ

Слетает день листком календаря, Ночь сеет звезды. В полудреме слышу: Гудят тайфуны, грузные моря В пустыни растревоженные дышат. Шуршат пески, безумствует норд-ост, В палящем зное падает сирокко… Моя душа, подвыпивший матрос, Шатается по миру одиноко. Все фонари земные перебив, Цепляется в потемках рваным клешем, Ползет на четвереньках и грубит Таким же вот подвыпившим прохожим. Так хорошо ей, пьяной и лихой, Кричать, буянить, требовать расплаты, Распоряжаться спящею землей Как парусами в полосе пассатов! Так хорошо — хоть раз поставить в счет Весь дикий гнев свой, ненависть, презренье И бунтовать — пока не позовет Унылый вой проснувшейся сирены. Тогда — прощай! Листок календаря Опять в рассвете хмуром затрепещет И вырвутся, придут, заговорят Земные очертания и вещи. Моя душа, тебе вот в этот миг Из-за Кармен повздорить бы неверной, И в поножовщине — под вой, свист, крик — Свалиться б замертво в дверях таверны!

«К берегу долго прощанья летели…»

Б. С—му

К берегу долго прощанья летели, — Сказочный город остался там. Мы уплывали на каравелле К несуществующим островам. Помнишь те дни? Сумасшедшее счастье! В южной лазури лишь чайки да мы. Ветер, наш юнга, путает снасти, Волны как кони встают на дыбы. О, мы восторгу не знали предела, — Сколько надежд было с нами тогда! Помнишь, однажды, как вдруг потемнело Небо; как стала зловещей вода? Помнишь, как ветер нас предал, как шквалы Первый сменили в ночи ураган?.. В гиблых широтах циклон одичалый Гневно прибил нас к иным берегам. Друг! Наша молодость — там, в океане. Нежной жемчужиной стала она. И никогда, ни одним из желаний Нам не достать ее с мертвого дна.

«Многое — погибло безвозвратно…»

Многое — погибло безвозвратно. Многие — исчезли без следа. Многим — не найти пути обратно. Многих не дозваться — никогда. Многого — ничем нельзя поправить. Многому — вовек уже не быть. С многими — легко простилась память И о многом — лучше позабыть.

Д. Р. (Displaced Persons)

Без нашей воли, ненароком, Рожденные под гул войны, Две буквы стали нашим роком, Их воплощеньем — стали мы. И вот, бездомные изгои, Затравленные беглецы, Мы продолжаем бег… Без боя Гонимые во все концы. Не бред ли это — дикий, страшный? Сквозь пытки лет и лагерей К чужим горнилам, стройкам, пашням Бежать… от родины своей! Бежать. Иного нет исхода. Бежать, — пока там длится ночь. Мы выбрали тебя, свобода, В надежде страждущим помочь. И так же просто и сурово, Как эти молвились слова, Два новых крепнут в мире слова, — Раскрылась новая глава.

«Как страшно, когда ты однажды…»

Как страшно, когда ты однажды, Сквозь тела трусливую дрожь, Ни голода больше, ни жажды В иссякшей душе не найдешь. Когда ты припомнить захочешь И крикнешь в призывной мольбе, А памяти своды — из ночи Молчаньем ответят тебе. И даже руки не найдется, Чтоб в час этой лютой беды Тебе принести из колодца Хоть каплю живящей воды.

«Мне дорог час, когда закат…»

Мне дорог час, когда закат Дома и лица охрой тронет, Когда ватагой облака За счастьем тянутся в погоне. И уходя в прозрачный дым, Горя в причудливом румянце, День притворяется больным, А ветер — пьяным оборванцем. Мне хорошо грустить тогда, И на вокзале, в зычном гуле, Встречать, как близких, поезда, В толпе кого-то карауля. Как будто в этот странный час, Сутуля узенькие плечи, Из двери в зал, где третий класс, Вдруг выйдет прошлое навстречу. И холодея, сам не свой, Вновь обрету на миг крылатый Все, что потеряно душой, Все, что у сердца было взято.

«Да, да — себя не обмануть…»

Да, да — себя не обмануть, Все ясно страшной простотою: Снижается зловеще ртуть И скоро будет за чертою. И скоро снег пойдет — иной, И мгла опустится — иная; Над бурной некогда рекой Безбурность ляжет ледяная. Тогда — остудится вода, На берегах поникнут ивы, Неповторимые года Не так уж будут торопливы. И боль о том, что не пришло, О снах, несбывшихся доныне, Как за ночь от костра тепло Уйдет, развеется, остынет. Да, да — скользит все ниже ртуть, Все ближе, ближе мудрый холод, И голову, чтобы уснуть, Из милосердья клонит долу.

ПОСЕЩЕНИЕ ПИФИИ

Безумен, Пифия, твой бред И смехотворен твой треножник! Ответа не было и нет И быть его вовек не может. Взгляни, как тает этот дым, Как пламя, угасая, пляшет… Исчезнет все: Эллада, Рим, И ты, и я, и боги наши. Исчезнут все. И весь их труд Напрасен. Что им, мертвым, слава? Но… правы ль те, что создают Иль те, что разрушают, правы? Кто прав в деяниях своих? Каким путем идти должны мы? И есть ли средь путей земных — Единственно непогрешимый? Иль все, о чем поет поэт, Что нас на крыльях гордых носит, — Такой же вздорный, жалкий бред, И тщетны, праздны все вопросы И ни на что ответа нет?

«Я полюбил ночные захолустья…»

Я полюбил ночные захолустья, Пристанища кочующей души, Где можно терпкою, хмельною грустью Воспоминанья трезвые глушить. И я привык наедине с собою Ночь под сурдинку где-то коротать, Запоминать узор чужих обоев И собственное имя забывать. Счет потеряв глоткам ожесточенным, Так хорошо припасть к стене плечом И помечтать о счастье немудреном, Не сожалея, не печалясь ни о чем. Уходит ночь сквозь скважины и щели, В далеком мире плачут поезда, Но что мечтам? Они везде поспели И никуда не могут опоздать. И хорошо еще, бредя за ними, Пустое сердце унося в рассвет, — Вдруг вспомнить взгляд, улыбку или имя, Которым больше повторенья нет. О, бездорожные мои скитанья! Я оборву когда-нибудь и вас, Чтобы глотком последнего дыханья Все жажды утолились — в первый раз!

WALSE TRISTE

Что же, — веселье подходит к концу. Зала пустеет, пустеют бокалы. Темные тени легли по лицу, Кружится вальс тяжело и устало. Что же, — пора покидать этот бал. Сами собою смыкаются веки. Миг, — ив сияющих недрах зеркал Вскользь промелькнем и исчезнем навеки. И ничего не останется нам: Ночь, ледяные пространства и ветер, Ветер, бегущий по мертвым мирам, Прах развевающий тысячелетий. Что же, — дослушай, допей, дотяни… Меркнущий вальс все страшней, все печальней. Гаснут последние в мире огни, Ветер крепчает во тьме изначальной.

«Спаслись, уцелели, ушли от меча…»

Светлой памяти Раисы и Михаила Горлиных

Спаслись, уцелели, ушли от меча, В огне не сгорели, под пулей не сникли… Пылай же, зажженная мною, свеча Как радость победная в праздник великий. Дойди ликованье мое до Творца Взволнованной и благодарной молитвой За всех пощаженных, — кого до конца Хранил Он в опасностях, бедах и битвах. Но вас — неповинных, которых не спас Ни бегства туман, ни лирический ветер, — Какой панихидой оплакивать вас И чем вашу гибель достойно отметить? Я помню последнюю встречу… Уже Зловещими были берлинские ночи; Слова и движения — настороже, Свидания — реже, беседы — короче. Но рифмы братались, но строки текли Как прежде — на нашем случайном Парнасе… Кто думал тогда, что столицы земли Рассыплются прахом, что солнце погаснет? Что в недрах подземных, слепые кроты, Мы будем дрожать бесконечные годы, Что в мире миллионами встанут кресты И плачем библейским заплачут народы? Кто думал о проклятых небом местах За ржавой чертой, о зачумленных остах, О желтой звезде, о последних словах, Кто думал о смерти?.. — Привычно и просто Закончился вечер. Но как-то не так Обыденно мы попрощались: глазами. Трамвай зазвенел. И судьбы нашей мрак Как занавес глухо упал между нами. Следы затерялись и нить порвалась. Во вздыбленных годах свершилось так много. Но верю: по зову премудрого Бога С земли голубиная пара взвилась И к рощам блаженных была их дорога.