Стихи

«Проходим мимо с затаенным вздохом…»

Проходим мимо с затаенным вздохом; чужое счастье больно души жжет. Безумец тот, кто прикоснется к крохам, упавшим на пол со стола господ, иль даст свободу пламенным сполохам, что шепчут внятно: счастлив, кто дерзнет… Дерзнешь! И что же? Только миг отраден, но он так краток и неуловим … А дальше муки, что уют украден, что ты виновен перед тем, другим… Чужой светильник тускл, убог и чаден… Проходим мимо и глотаем дым.

«Что я дам тебе, моя родина…»

Что я дам тебе, моя родина: души сгоревшей золу, тоску ли о том, что пройдено, заброшено в вечную мглу? Я знаю, ты ждешь пророчества в туманах красной пурги; мне близко твое одиночество, но сам не вижу ни зги… Рвутся волокна незримые между тобой и мной, родина горько любимая, за проклятой китайской стеной… А как бы хотелось пламенно принять твоих мук хоть часть; к мостовой окровавленной, каменной губами жадно припасть, чтобы купиною неопалимою блеснуть на новой заре, и, если нужно, любимая, сгореть на твоем костре.

«Распустились первые подснежники…»

Распустились первые подснежники, Набухают почки тополей. Только мы, бродяги-зарубежники, Не прильнем к груди родных полей. И напрасно Солнца песней пьяною Подарит нас май чужой страны — Мы навек с Царевной-Несмеяною Кровью многих лет обручены… С тою самой грустною Царевною В кумаче, с распущенной косой, Что проходит русскою деревнею, И скорбит над каждой полосой. Видно, надо выполнить заклятие Нам, не снесшим тяжести Креста: У людей, отвергнувших Распятие Побираться Именем Христа.

«Стучаться в чужое окошко…»

Стучаться в чужое окошко, зябко ежась слякотным днем, И ждать, что позволят немножко посидеть перед их огнем… Разогнуть покорную спину, снять котомку, руки согреть… Боже, дай усталому сыну все принять, не клясть, и стерпеть … Все мы, Господи, Твои дети, все согреты одним огнем… Отчего же мы в окна эти стучимся слякотным днем?

«Живет звериное от древних наших предков…»

Живет звериное от древних наших предков; его не смоет в венах кровь веков; и в каждом есть проклятая отметка — звериный крик, что глушит тихий зов… Так жизнь смеется беспощадно едко над призрачной культурой муравьев… Пускай горит науки свет вечерний, пускай дана нам мысли глубина — таится в каждом Он, Дикарь Пещерный, — и самка каждому принадлежать должна… Живет звериное в культурности химерной — и чашу эту каждый пьет до дна…

«Я не хочу влезать насильно в терем к тебе…»

Я не хочу влезать насильно в терем к тебе, хотя б желанной и родной. Как больно то, что мы так мало верим тому, что нам дарует свет дневной, и ложно судим по закрытым дверям о равнодушии любимых за стеной. Кто дал нам право мять чужие души и открывать без спроса тайники, и для того ль даны глаза и уши, чтоб слушать и смотреть излом чужой тоски, бестрепетно и беззаботно руша все то, что мы сочтем за пустяки? Дает ли нам любовь такое право подстерегать в ночи чужую страсть и, переполнясь злобною отравой, любимую безжалостно проклясть и называть ее рабой лукавой за то, что не с тобой пришлось ей пасть? Я был и глух и слеп к своим потерям, я знал лишь то, что мне твердила кровь. Увы, мы, как всегда, совсем не верим, что может все простить одна любовь … Я не хочу влезать насильно в терем, пока его ты не откроешь вновь …

Детям

Все для них: и Солнце и улыбки И веселый, яркий шум Весны. Может быть, они сотрут ошибки, Те, что нами в жизни свершены. Боже! Дай взойти им в поле рожью, Васильками, тысячью цветов, Не узнав, какому бездорожью Расточались силы их отцов. Пусть звучат торжественно и звонко Детский говор, смех и топот ног. Потому что в эти дни ребенка Улыбнулся в небе хмурый Бог.

«Богомольная и пьяная…»

Богомольная и пьяная, От экстаза покаяния, До отчаянья неверия Ты метешься издавна… Необъятная, смутьянная, На кресте богоискания, С темнотою суеверия — Это ты — моя страна… Это ты, порывно дикая, Русь — монахиня гулящая, С самогонкой богомолица, Изошедшая в скорбях. Не за эту ль скорбь великую Пречестная Мать Скорбящая Снизошла к твоим околицам С Сыном Божьим на руках?

«Я всегда, всегда душою с теми…»

Миреллии

Я всегда, всегда душою с теми, Кто мне дорог и кого люблю. Потому что мысль сильней, чем время, И пространство ей целует стремя — Ей простор, как в море кораблю. Только в нашей оболочке бренной Много силы, гнущей до земли, И не каждый слышит мыслью пленной Души тех, томящихся в дали, И не каждый видит груз священный, Постоянный, вечный, неизменный, Что везут с собою корабли.

«Говорим презрительно: мещанское счастье…»

Говорим презрительно: «мещанское счастье, Жена, дети, кухня, пеленки … Но отчего в осеннее ненастье Детские голоса так звонки? Говорим испуганно: «Петля навеки! Копеечные расчеты, вечное корпенье…» Но отчего в каждом человеке Смутное к семье тяготенье? И у каждого бывают такие мгновенья, Что отдал бы все на свете, Только бы было это вечное корпенье, Жена, пеленки, дети…

«Подошла, как облачко талое…»

Подошла, как облачко талое, Поцелуем коснулась спящего. Это счастье — такое малое — Светлее, ясней настоящего. Ведь в него незаметно вложено Оправданье несовершонному: Ты, целуя, простила сонному То, что будет им уничтожено. Забывается все бывалое, Безобразна явь настоящего… Только счастье малое, малое Остается на лбу у спящего.