Стихи

«Эта боль из года в год»

Эта боль из года в год Неустанно, как паук, Сеть горящую плетет Из неутолимых мук. Злой недуг, глухая боль Медленно, из года в год, В раны сердца сыплет соль, Жизнь мою нещадно жжет. Я иду глухой тропой. Оглянусь — потерян след. Я замечен злой судьбой, Для меня спасенья нет.

«О нежность, походящая на боль!»

О нежность, походящая на боль! Я не знавал столь горькой и мятежной, Столь исступленной и пугливой; столь Безжалостно переходящей в боль. Последняя она, — не оттого ль? В ней затаился пламень безутешный. О нежность, походящая на боль, — Я не знавал столь горькой и мятежной!

Наири Зарьян (1900–1969)

ПЕРВАЯ КОПНА

Печальный образ юности моей Мне видится чем дальше, тем ясней, Рождая чувство горечи и боли: Стоит сироткой в опустелом поле Копна пшеницы… Пронеслись года, Она давным-давно в земле истлела, Но я в долгу пред нею навсегда И не могу начать другого дела, Пока не расскажу я про нее Читателям, и близким и далеким. Закончилась резня… Село мое Стоит притихшим, скорбным, одиноким. Одни лишь старики да детвора Здесь уцелели, но опять с утра Клубится мирный дым над очагами, Старухи для внучат пекут лаваш. Печальнее других домишко наш, Отца и матери уж нету с нами. Сестра да я из всей семьи большой В живых остались — малые ребята, А мир вокруг неласковый, чужой. Как жить? Что делать с полосой несжатой? В Хараконисе нищенский надел Остался у меня. Отец, бывало, Что ни посеет — засуха сжигала, И досыта никто из нас не ел — На подати зерна едва хватало. Но в том лихом году, как бы назло, Обильный урожай земля сулила. Готовилось к уборке все село, Забыв про нас. У стариков нет силы С уборкою управиться. У них Заботам, нуждам ни конца, ни края. В такие дни не до сирот чужих. Чего тут ждать!.. Я разыскал в сарае Знакомый серп, которым жал отец, В карман засунул старое точило, И утром, еще солнце не всходило, Я вышел в поле как заправский жнец. Участок мой был от села далеко. Средь хмурых гор жара и тишина. Как было горько мне и одиноко! Как разболелись плечи и спина! Я жал пшеницу рук не покладая, Мне заливал глаза соленый пот, И вдруг я вижу, что сестра несет Мой завтрак в узелке, и вот тогда я Почувствовал себя главой семьи, Добытчиком, кормильцем и опорой. Я бережно сложил снопы свои И сел в тени большой копны, которой Гордился я, и скудный завтрак мой Неспешно съел, по-взрослому усталый. Кругом безлюдие, гнетущий зной, И камнем на сердце тоска лежала. А девочка, молчание храня, Ко мне прильнула, руки нежно гладя, И я прочел в ее печальном взгляде Вопрос, который мучил и меня, Мне душу изнурял глухой тревогой: «Как в мире этом страшном и большом, Где ни отца, ни матери, ни Бога, Мы будем жить?..» И по сердцу ножом Резнула боль, и оба втихомолку Мы плакали, скрывая горький страх. Кричащую тревожно перепелку Мы услыхали в луговых кустах. Мы видели, над нею кружит коршун И вот, свистя крылами, в небо взмыл… Я встал, готовый к испытаньям горшим, И ноющую спину распрямил. Я вытер слезы детские мои И, как пристало старшему в семействе, Уверенно сказал Ерануи: — Не плачь, не унывай, мы будем вместе! Не бойся, перепелочка моя, Иди домой! — Она послушно встала, И в серых глазках радость заблистала, И мелкими шажками вдоль ручья Она пошла, чуть колыхаясь в поле, Как увядающий в бутоне мак. И я поклялся: даже в горькой доле Ее беречь, ее лелеять так, Чтобы жила без страха и печали, Покуда не найдет своей судьбы. Я поглядел в синеющие дали С волнением, с предчувствием борьбы. И долгий день, не зная утомленья, Я жал пшеницу, складывал снопы, А на закате, подходя к селенью, Я услыхал нестройный гул толпы. Я увидал, как в спешке, в суматохе Кто погружал пожитки на арбу, Кто ослика навьючивал… И вздохи, И ропот на жестокую судьбу Звучали всюду… Ветхие старухи Мешки латали. И в последний раз Пекли домашний хлеб. Следы разрухи Виднелись всюду в этот горький час. С отрядом русских, отступавшим спешно, Переселяли на восток армян, И старики с тоскою безутешной, С глубокой болью незаживших ран Родные стены молча целовали. Как трудно будет доживать вдали От кровли отчей, от родной земли, В безвестности, в унынии, в печали! Какая боль, какая пустота! Но сквозь тоску мне верилось впервые, Что сбудется теперь моя мечта, Что наконец-то мы идем в Россию, В страну, куда рвалась моя душа, Где нас не будет разорять паша, Где не убьет нас янычар кровавый, Где, озаренный вековою славой, Отважный, честный, доблестный народ Нам дружескую руку подает. Об этом над моею колыбелью Когда-то тихо напевала мать… И я в порыве буйного веселья Запел, не в силах радости сдержать. А караван уж тронулся в дорогу. Соседка, отерев глаза рукой, Разгневанная, мне сказала строго: «Чему ты, сорванец такой-сякой, Обрадовался? Впрочем, у тебя ведь Нет ничего, что тяжело оставить, — Ни очага, ни хлеба, ни земли…» Мы молчаливо шли с Ерануи, Не слушая ворчливую старуху. Но вот проходит скорбный караван Близ моего участка. Сердце глухо Во мне заныло, заволок туман Глаза мои, но явственно до боли Я видел, остановленный стыдом, Копну пшеницы, в опустелом поле Забытую… А ведь она давно ли Была моей заботой и трудом! И вот стоит сироткой у дороги И будто силится спросить в тревоге: «Уходишь? Покидаешь? Навсегда? Твой пот остался на моих колосьях. Зачем связал их? Ты на ветер брось их, Коль не жалеешь своего труда. Я жизнь твоя…» От сдавленного крика Я замер… Ах, старуха, погляди-ка, Что сорванец оставил за собой!.. . . Недвижно я стоял перед копной И на нее смотрел с тревогой нежной, Как смотрят на родное существо В предчувствии разлуки неизбежной. Потом пошел. Смятенья моего Никто не замечал, а я с тоскою, Глаза от солнца затенив рукою, Оглядывался много-много раз, Пока не скрылась навсегда из глаз Копна пшеницы за горами детства. Прошли года — года скитаний, бедствий. Надолго разлучился я с сестрой. И вот однажды осенью сырой Средь ночи ранен был жестокой вестью О том, что умерла Ерануи… И снова мчались годы, шли бои За торжество свободы, правды, чести. Я видел возрожденье нищих стран, Я сердцем обнимал края чужие. Живя на дивном севере России, Забыл я боль моих давнишних ран, И ужасы резни в моем селенье, И мой бессильный полудетский гнев, Все злодеяния, все преступленья Забыл, от горечи не очерствев. Забыл развалины родного дома, Забыл поросшее травой крыльцо И даже то, что дорого любому, — Родное материнское лицо. Но в памяти останется, доколе Я не смежу похолодевших век, Копна пшеницы в опустелом поле, Как близкий одинокий человек.

Амо Сагиян (р. 1914)

ГОДЫ МОИ

Годы мои, Красные и зеленые, Куда вы ушли? Годы светлые, годы под черною тучею, Леденящие, жгучие, Взывающие, немые, Кривые, прямые Годы мои! Где ж вы, всеми скорбями заклятые, Всеми обидами, Годы мои крылатые, Годы с крылами подбитыми? Где ж вы мои, мои быстрогонные, Не пешие — конные, Любимые годы мои? Сколько вы принесли-унесли зазорного, Черного, черного, черного, Годы мои! Сколько не сказанных слов унесли вы, Сколько пристрастий — приливы их и отливы, Годы мои! Где ж вы? О вас ни слуху ни духу, — Запивающие небом каменную краюху, Годы мои! Откуда взялись — несродные мне, иные, Не конные — пешие, посошн ы е, Спешащие годы мои? Соберитесь вы все когда-нибудь Вздохнуть, всплакнуть, Почтить мой прах, вспомнить минувший путь, Мои бесценные, Мои мгновенные, Черные, белые, зелено-красные, Напрасные и ненапрасные Годы мои!

«Мчатся бурные реки твои по-армянски»

Мчатся бурные реки твои по-армянски, С гор слезами сбегают ручьи по-армянски, По-армянски твоя расцветает весна. В рощах — говор и пенье пичуг по-армянски, В пашню крепко врезается плуг по-армянски, По-армянски нетленны твои письмена. Глубь рассветных небес горяча по-армянски. Столкновенье согласных, звучат по-армянски, По-армянски взрываясь, звенит, как струна. Кузнецов твоих руки крепки по-армянски, На полях зеленеют ростки по-армянски, По-армянски таится в камнях тишина. Сколько раз ты, казалось, из рук уплывала, Но ты нашей осталась, и ввысь, как бывало, По-армянски возносится гор крутизна. Вздох теснин твоих скорбен и тих по-армянски, Чтим почивших страдальцев твоих по-армянски, По-армянски печаль твоя мне суждена. Лишь бы все, чем живу, чем дышу, сохранилось. И потом — что ни сталось бы, что б ни случилось — Будут плакать ручьями снега по-армянски, Будут весны вбегать на луга по-армянски — По-армянски — вовеки, во все времена.

ЗЕЛЕНЫЙ ТОПОЛЬ НАИРИ

Красуешься под ветерком, сверкаешь свежею листвой, Дневной дороге тень даришь, глубокой ночью ждешь зари. В теснинах сердца моего звонкоголосый говор твой, О дальний, дальний, дальний мой, зеленый тополь Наири! Ах, как взметнувшийся костер, стоит зеленый твой огонь, Я издали тебя молю, гори, мой трепетный, гори! Изжаждавшиеся поля желанною прохладой тронь, О дальний, дальний, дальний мой, зеленый тополь Наири! Поет мой жаворонок-сын, играючи в тени твоей. Его получше приголубь, порадостнее одари, Листвой веселой осени, отцовской ласкою согрей, О дальний, дальний, дальний мой, зеленый тополь Наири! Меча и пламени певец, хочу я лишь твоей любви, И если в праведном бою прикажет родина: «Умри!» — Умру, чтоб вольным быть тебе, исчезну я, а ты живи, О дальний, дальний, дальний мой, зеленый тополь Наири!

«За старой садовой оградой»

За старой садовой оградой Ручей пробегает легко, Дыхание нашего сада Несет далеко, далеко. Сверкающим, благоуханным, Бессонно стремится вперед, Сливается вдруг с Воротаном И дальше бежит и поет. С ним шепчутся клены и вязы, Песок золотится на дне, Таким он дошел до Араза, Волной прикипая к волне. Слился с шумнопенным Аразом, Но тут еще песня не вся — Он в море врывается разом, Дыхание сада неся… За старой садовой оградой Ручей пробегает легко, Дыхание нашего сада Несет далеко, далеко.

Маро Маркарян (р. 1916)

«Я в мир пришла как под хмельком»

Я в мир пришла как под хмельком И оттого иду не в такт, Я изнутри обожжена И оттого иду не так. В круговорот Невзгод, забот Растерянно погружена, Я выровнять пытаюсь шаг — Не получается никак! Швыряет жизнь и в свет и в мрак, И сердце тайно устает. Всем улыбаюсь на ходу, Кто мне знаком и незнаком. С ноги сбиваясь, я иду Как в полусне, как под хмельком.

«Умолкла душа, опустела душа»

Умолкла душа, опустела душа, Подобно покинутой хижине ветхой, И на сердце пала печаль, как туман, И сердце зашлось от горечи едкой. Но кто ж так бесследно меня потерял? Но кто ж меня так незаметно забыл? Зачем я средь этой ненастной мглы Держусь, уцепившись за выступ скалы, Сломавшейся веткой?

«Но все ведь и было только затем»

Но все ведь и было только затем, Чтобы ты был. Жизнь мне дала все, что могла, Кроме тебя. И я осталась ни с чем, Совсем ни с чем. Многозвучный мир без тебя И глух и нем. Кроме тебя, жизнь мне дала Все, что могла, А нужна была лишь затем, Чтобы ты был.

«Что вижу в дальней дали дней?»

Что вижу в дальней дали дней? Верхушки черные плетней, Терновник в связках синих бус… Как терпки ягоды на вкус! Там тишина вплелась в кусты. Крапивы заросли густы, — Они стремятся ввысь, колебля Свои готические стебли В руинах крепостной стены. Сквозь пол, сквозь каменные плиты Пробилась травка там, где скрыты Глухие тайны старины…

«Клочки тумана в сучьях дуба»

Клочки тумана в сучьях дуба, Нагнувшегося со скалы. Средь плотной мутно-белой мглы Ни вести, ни следа, ни знака О затерявшемся селенье. Лишь белый океан вокруг, Как призрак светопреставленья. И вдруг так славно, так беззлобно Залаяла вблизи собака, И этот звонкий добрый звук О камень бьется дробно-дробно…

«Вот глинобитная хибарка»

Вот глинобитная хибарка С одним-единственным окном И с плоской кровлею, — на ней По краю — маки рдеют ярко, В середке — поле подо льном. В хибарке сладок запах пряный От вянущих пучков тимьяна; Косички лука, чеснока Свисают из-под потолка. Вязанки хвороста вповалку Лежат у глиняной стены, И вид у них сиротский, жалкий. На полках — миски, чугуны И меднозвучные котлы, — Чуть тронуть — слышен гул набата. В углу, где всей семьей ухваты, Местечко есть и для метлы. А за порогом — шелковица Растет у самого окна. Есть ветка у нее одна, Случилось, бедной, надломиться: Так часто мы ее сгибали, Что не согнули, а сломали, Но боль она превозмогла, Надломленная, зеленела, Дарила ягодами нас. Я всей душой ее жалела, О ней горюю посейчас, — Надломленная, зеленела, Дарила ягодами нас…