Сто дней, сто ночей

— Вход, вход завалите! — кричит Федосов.

Он держится за бедро и делает несколько хромающих шагов. Я подбегаю к Семушкину. Он навалился на дверной косяк, широко расставив ноги.

— Дядя Никита!

— Митрий, Серега, ранен я, — жалобно говорит он. — И лейтенант ранен.

Мы смотрим на почерневшее лицо дяди Никиты и хлопаем глазами.

— Давайте перевяжем, — предлагаю я.

— Двери заделывайте. Я постою, авось полегчает.

— Куда зацепило? — спрашивает Сережка.

— В спину, робята. Пока вы там оборонялись, они, стервецы, сюда гранаты побросали.

— Двери, двери! — торопит Федосов.

Мы оставляем Семушкина и забрасываем вход всем, что попадает под руку. Несколько человек баррикадируют боковую дверь. Дым все равно просачивается и душит. Через минуту все подступы к нам завалены до самого верха.

Федосов, морщась от боли, расставляет всех по местам. Мы с Сережкой занимаем первое окно от главной двери и сразу же открываем огонь по перебегающим в нашем тылу гитлеровцам. Дядя Никита стоит рядом и смотрит куда-то в одну точку. Вдруг немцы подаются назад. Далеко за ними мы видим своих. Впереди бежит комиссар. Он без шинели, с автоматом в руках.

— Ур-ра-а! — доносится с берега.

— Ур-ра-а! — подхватываем мы.

Из глаз Семушкина выкатываются слезы, оставляя за собой чистые дорожки. У меня першит в горле. Подюков шумно сопит. Я бросаю автомат, который отказал, и беру карабин. Мы почти в упор стреляем в бегущих немцев. Некоторые на ходу сбрасывают соломенные лапти, они летят высоко вверх. Эти лапти немецкие солдаты натягивают на сапоги для тепла.

Когда видишь, как среди боя такая эрзац-калоша кувыркается в воздухе, — невольно рассмеешься, даже тогда, когда губы обветрены до кровоточащих язвочек.

— Сережка, видишь?

— Ага!

— Здорово пинают?

— Куда лучше.

Однако немцы далеко не отходят. Они заскакивают в ближайшие дома и открывают огонь.

Наши залегают.

Атакующие оставляют несколько десятков убитых да столько же раненых, которые укрываются в воронках и траншеях.

Мы пользуемся каждой минутой передышки: заряжаем диски автоматов, подготовляем гранаты.

От едкого дыма многие тяжело кашляют.

— Робята, — стонет дядя Никита, — подмогли бы.

Сережка и я подходим к нему и, взяв его за руки, помогаем дойти до боковой комнатушки, где лежат боеприпасы. Там усаживаем его прямо на пол. Здесь нет окон, поэтому немного теплее. За стеной наша бывшая «штаб-квартира». Сейчас там наверняка сидят фрицы и греются у нашей печки.

Федосов тоже приходит сюда. Он снимает штаны, Журавский перевязывает ему рану.

— Может, перевяжем? — обращаясь к дяде Никите, настаиваю я.

— Где уж, — морщится он, — ведь не один осколок-то… А где взять столько бинтов. Пусть уж, может — засохнет так.

У нас действительно нет бинтов. Все пакеты, которые нам выдавали, давно уже использованы.

— Покурить вот дали бы. — Семушкин глазами показывает на свой карман.

Я достаю бумагу, кисет с пылью махорки и сворачиваю цигарку…

Дядя Никита не затягивается, а как-то глотает едкий дым, не выпуская обратно из легких. Только спустя две-три секунды из его широких ноздрей лениво выползают две тонкие струйки серого дыма.

Через стену слышен топот тяжелых сапог, выкрики команды и какая-то возня. Мы прислушиваемся. Подюков подходит к стене и изучает правый верхний угол.

— Товарищ лейтенант, — загадочно обращается он к командиру роты, — там дырдочка.

— Какая дырдочка?

— А черт его батьку знает какая. Только в эту дыру гранату просунуть можно, — говорит Сережка.

Федосов с интересом смотрит сперва на него, потом в угол.

— И то дело. А граната пролезет? — шепотом спрашивает он.

— Пролезет, даже противотанковая пролезет, — также шепотом отвечает Сережка.

— Тогда действуй.

Подюков подходит ко мне.

— Давай попробуем, — говорит он.

Мне завидно, что он сделал открытие и ему поручил это дело командир.

— Попробуй сам, — холодно отзываюсь я.

Дядя Никита глотает табачный дым и с укором смотрит на меня. Я его понимаю.

— Ладно, давай!

Сережка пробует улыбнуться, но сухие губы лишь вздрагивают да щурятся глаза. Он роется в ящике и достает противотанковую гранату. Мы вставляем запал и уходим в угол.

Семушкину больно — это я вижу по его лицу, но он глазами, одними только глазами может сказать многое. Вот и сейчас сказал нам: «Эх, робята, подмочь бы, да сами видите, какое дело вышло».

До пролома довольно высоко, не дотянуться.

— Лезь на меня, — говорю я Сережке.

Он на мгновение задумывается.

— Подержи, — сует мне гранату.

Я нагибаюсь, он взбирается мне на плечи.

— Товарищ лейтенант, — говорю я, — вы бы отошли.

— Пожалуй, — соглашается лейтенант.

Дядя Никита сам выползает в дверь.

— Давай! — протягивает руку Сережка.

Я подаю гранату.

— Смотри, осторожнее.

— Знаю.

Я руками упираюсь в стену, чтобы не качаться. Что делает Подюков, мне не видно. Он долго копается, пыхтит и что-то шепчет.

— Чеку заело, — наконец сообщает он тихо.

Вот черт возьми! Разожмет ненароком пальцы — и взлетим мы вместе с этими ящиками.

— Ну? — спрашиваю с нетерпением.

— Ну, ну! — передразнивает он.

— Я те нукну, когда слезешь, — ворчу я.

Но вот раздается оглушительный взрыв по ту сторону кирпичной стены; Сережка летит с моих плеч на пол; меня встряхивает, словно я сел на пружину. Крики и стоны слышатся недолго. Я помогаю своему другу подняться. Он скалит зубы, силясь улыбнуться.

Вечером провожаем раненых. С Федосовым уходит Журавский, хотя он не ранен и не контужен. Это нас возмущает, но никто не говорит ни слова. Командование принимает Бондаренко. Перед уходом Федосов обходит нас и каждому пожимает руки.

— Держитесь, хлопцы, держитесь. Главное — надо дать понять фашистам, что даже отдельный кирпич, если он русский, способен сопротивляться. Мне как-то говорил комиссар, — продолжает он, — что Гитлер не сможет объявить миру о падении города, ежели в руках русских будет находиться хотя бы одна комната. Пусть знают, что близок локоть, да не укусишь.