Столыпин

– Ох, милая! Легче попасть к государю, чем к этому мужику.

– Ну, дорогая! Было бы желание. Двери в его вертеп всегда распахнуты.

– Так чего же ты не пойдешь?

– И рада бы, да грехи не пускают… Ведь он, говорят, хлыстовец.

– Так ведь и хорошо, если мужик с хлыстом… да еще с хорошим, ха-ха!..

Генерал Герасимов очень не любил передавать сплетни, но какими словами опишешь пьяные оргии сибирского самозванца? Хлыстовство было под запретом, и тут можно было подловить самонадеянного мужика.

– Петр Аркадьевич, натешившись в Петербурге, Распутин часто уезжает покутить в свое родное Покровское. Ну, заодно и родственничков облагодетельствовать. Благо денег у него полны карманы, а дорога до Тюмени не такая уж и дальняя. Оттуда идут вести о надругательствах над церковными обычаями. Да и вообще над священниками. Надо что-то делать. А с голыми руками не только я, но и вы к государю не подступитесь.

– Не подступлюсь.

– Вот именно. Но как нам охранять высочайшую особу? Что, если это уловка террористов?

– Ну вы скажете, генерал!..

– И скажу, и испрошу негласного разрешения – поселить в селе Покровском нашего тайного агента.

– Новый Азеф?..

– Пускай Азеф. Но личность государя неприкосновенна.

– Мы еще со старым Азефом не расхлебались. Как вы знаете, он сбежал от смертного приговора эсеров. От самого Савинкова! А если новый провал? Ведь нам с вами не сносить голов!

Герасимов был готов к такому повороту.

– Петр Аркадьевич, вы не пострадаете. Что делать, грязную работу я возьму на себя. Верные сотрудники у меня есть. По моим сведениям, Распутин опять собирается в Покровское… кажется, на какую-то свадьбу. Любит мерзавец около невест куролесить!

– Ладно. Но после сибирской командировки приведите ко мне своего агента. Я с ним сам поговорю.

II

Прошли три зимних месяца, прежде чем Герасимов доложил:

– Мой Гараська вошел в доверие. Бывает теперь и на петербургских оргиях. Не удивляйтесь его виду. Он, между прочим, прекрасно говорит и по-французски, и по-немецки. Артист!

Не желая при столь щекотливом разговоре лишних свидетелей, Столыпин заранее отослал с различными поручениями всех своих помощников и сам вышел в приемную.

– Вот так Гараська! – вырвалось у него невольное восклицание. – Третьего дня я принимал сибирскую делегацию…

– Я был в ее составе. Так надежнее, Петр Аркадьевич, – ответил вошедший по-немецки, исподтишка оглядываясь.

– Здесь никого нет. Пройдемте в кабинет.

В необходимых случаях Столыпин сам подогревал на спиртовке кофейник. Беседа пошла по-русски.

– Из имевшихся в делах канцелярии обер-прокурора Святейшего Синода сведений, переданных мне генералом Герасимовым еще в самом начале, сам собой напрашивался вывод: Распутин сектант. Надо было только проверить. Между прочим, Петр Аркадьевич, мне очень помогла ваша переселенческая программа. До Тюмени я ехал, извините, в «столыпинском вагоне», выдавал себя за искателя новых мест для своих односельчан. Так что в жизнь села Покровского вошел быстро. Из разговоров с сельским притчем стало ясно, что Распутин тяготеет к хлыстовцам. Позднее я и сам с ним в одной компании плясывал…

Хотя Герасим и снял свой дубленый полушубок, но купеческая поддевка не скрывала его богатырскую силу. Такие же третьего дня были. На пробор расчесанные головы, размашисто очесанные бороды, просторные, крепкие сапоги, неторопливая, немногословная речь.

– Прискорбно, – продолжал он, – но сельские власти всецело на стороне Распутина. Напрасно было их расспрашивать, только навлечешь на себя подозрение. Деньги у него есть, подкармливает. В Покровском он отдыхает от трудов праведных… петербургских. Обычно в бане, нарочно для того и построенной. Там и лучших гостей принимает… особливо девушек молоденьких. Предбанник иконами увешан, диваны стоят, самовар кипит, все как надо. Неохотно раздевавшимся разъясняет суть своей веры:

– Стесняешься? А чего? Будешь знать, где бес в тебе сидит. Дай-ко я его погоняю, пока хоть по наружной телесности… – Ну, гонял он славно, шлепки так и сыпались, как блинцы. Уже позднее в парилку, в густейшие облака пара, он заводил почти бесчувственную душу. Оттуда слышался то «Странник», то «По улице мостовой», а потом песнопение, перебиваемое плясом. Не знаю, подливал ли он в квасы и вино чего такое, но девицы дурели быстро и вместе с ним прыгали через стол, иногда и в общую кучу. Что делать, Петр Аркадьевич, приходилось и мне прыгать. Правда, в недавнем московском скандале я отговорился вывихнутой ногой, так что штаны вслед за своим учителем не снимал…

Столыпин невольно улыбнулся. Он знал об этом из донесения генерала Герасимова. Пляска-то происходила в ресторане «Яръ». Причем не с покровскими девками. Дамы из высшего общества. Даже великую княжну туда занесло…

– Ведь у хлыстов как?.. По окончании пения заводила-пророк скидывал среди моленной комнаты штаны и начинал радеть… ну, кружиться, приседать, ударяя себя по ляшкам… Ох, удружил мне генерал Герасимов поручение! – покаянно усмехнулся Герасим. – Там ведь и не моленная была, общий зал ресторана. Я даже не заметил, когда он в толпе кружащихся дам скинул штаны, а дамы тоже начали срывать с себя покровы… хоть святых выноси, что началось!..

За этими рассказами Столыпин так засиделся, что в приемную начали возвращаться помощники. В рабочее время он особых церемоний не требовал, могли и заглянуть с каким-нибудь вопросом.

– Ладно, Герасим, как-нибудь потом договорим, если будет надобность… Хорошо ты рассказываешь, но твой рассказ к протоколу не пришьешь.

Провожая его в приемную, Столыпин нарочито деловым тоном выговаривал:

– Все вы, сибиряки, такие! Поменьше сивухи пейте. Ничего, обживетесь на новом месте.

Затем поспешил скрыться в глубине кабинета. Может быть, ложь и во спасение, но противно…

III

Масла в огонь подлил брат Александр. Он был авторитетным журналистом «Нового времени» и мог ни с кем не советоваться в своих воззрениях, кроме, разумеется, главного хозяина Суворина. А хозяину нужен был тираж газеты – как он мог отказать в такой публикации? Так и появилась статья «Беседа» («У Григория Распутина»). Неплохо было бы посоветоваться с братом о своевременности такой публикации, да куда уж там! Хлестко. Ярко. Откровенно. Александр только похмыкивал да попивал коньячок, когда Петр ворчал:

– Ты сам это стряпал? Или кто другой?

За «стряпню» Александр не обиделся, привык уже к журналистскому цинизму.

– Что, вкусно? Доподлинное откровение.

Столыпин собирался говорить на эту тему с государем, но, разумеется, не столь развязно. Теперь следовало подождать – как там аукнется. Николай II знал, что Александр Столыпин стал правой рукой Суворина в «Новом времени». А газета была правой, хоть и грязноватой рукой самодержавия. Что же, теперь руки поменялись? Поддерживал салонные сплетни, били-то ведь прямо по царской семье. Хуже некуда!