Стопроцентно лунный мальчик
Шрифт:
Вода была черная. Иеронимус смотрел на испачканные, перепутанные волосы земной девочки. Лодка почти не двигалась. Ни волн, ни течения — почти неестественная тишина.
— Можешь не отвечать, — продолжала Окна Падают На Воробьев. — Я знаю, ты тоже меня любишь.
Он молчал. Она была права. Они были совсем чужие друг другу, но он любил ее неимоверно, хоть слова и не шли на язык.
Он спросил:
— Хочешь знать, что я увидел?
— Какая разница, что ты видел? Главное — то, что мы сделали.
Он протянул руку и погладил ее по голове. Пальцы у него были в крови и в грязи, но что уж тут беспокоиться.
— Ну и вид у тебя! Что мы твоим родителям скажем?
— «Мы» им ничего не скажем. Ты проводишь меня до гостиницы. Я скажу, что за мной гнались бандиты, а ты меня спас. Мы спрятались от них во дворике.
Только сейчас Иеронимусу пришло в голову, что сам-то
Окна Падают На Воробьев спросила:
— Ты тут рядом живешь?
— Нет. Я живу на той стороне Моря Спокойствия.
— Как же ты доедешь?
— На метро.
— Тебя дома будут ругать, если ты вернешься поздно и в таком виде?
— Угу. Отец всегда меня ждет, сам не ложится. Лучше бы спал, а мне позволял приходить, когда захочу, но что делать, он такой. Доставучий, жуть.
— Уж наверное, не хуже моей мамули…
Будь они на Земле, Окна Падают На Воробьев пустилась бы перечислять накопившиеся обиды, но сейчас она молча уставилась на черную воду — гладкую, без малейшей ряби. Четкая граница между жидкой средой и газообразной. Вдруг вспомнились объяснения из школьного курса физики: из-за искусственной атмосферы на Луне у воды и воздуха проявляются не совсем обычные свойства.
— Ты все время говоришь об отце, — сказала девочка с Земли. — А мама у тебя есть?
Иеронимус неотрывно смотрел на ее затылок. Настоящий колтун…
— Трудно сказать… Мама… Я ее почти не знаю. Мы живем в одной квартире, но она ни разу в жизни со мной не разговаривала. Вообще-то она сумасшедшая. Целый день лежит в кровати и плачет. Лежит в дождевике. Она… с ней невозможно общаться.
Он рассказывал о своей маме, а Окна Падают На Воробьев внимательно слушала.
Иеронимус кое-что знал о прежней маминой жизни, когда она еще не была такой, как сейчас. Когда-то, еще на Земле, мама работала в геологическом институте. Родилась и выросла там-то и там-то, потом из-за какого-то стихийного бедствия ей пришлось уехать за границу. Там она встретила Ринго. Мама почти ничего не рассказывала о прошлом. Одно воспоминание постоянно ее мучило, а рассказывать об этом она ни за что не хотела. В конце концов Ринго узнал, что это было, и приложил все силы, чтобы его жена была счастлива и забыла о прошлом. Они поженились; она старалась начать жизнь заново. Пробовала заняться писательством, один ее роман даже опубликовали, но успеха он не имел, и мама бросила это дело. Следы романа затерялись. Однажды Ринго с женой предложили работу на Луне, на заводе по переработке ульзаталлизина. Платить обещали хорошо, а через пять лет они планировали вернуться на Землю. Правда, уже на третьем году лунной жизни в мамином поведении появились странности. Ринго думал, это связано с тем, что она ждет ребенка, но когда Иеронимус появился на свет, лучше не стало. С работы ее уволили, а у сына обнаружился лунарный офтальмический символяризм — из-за этого маме в ближайшие восемнадцать лет запрещалось покидать Луну.
— Как грустно, — сказала Окна Падают На Воробьев, не отрывая взгляда от черной воды в озере.
У колеса обозрения выстроилась очередь из туристов, желающих прокатиться, а само колесо выглядело каким-то неустойчивым — все в электрических лампочках и многослойной облупившейся краске, в тех местах, где бирюзовый осыпался, проглядывает коричневый. Кататься они не собирались, просто наметили место завтрашней встречи. В восемь вечера, у колеса обозрения. Иеронимус ей объяснил, что этого не будет. Он-то знал, что скоро она сядет на мега-крейсер и улетит домой, на Землю. Она не верила. Он пообещал, что все равно придет.
В ее черных глазах отражалось круженье электрических лампочек.
Она сказала:
— Вот будет здорово, если окажется, что ты ошибся!
— Было бы замечательно! — от души согласился Иеронимус.
В конце концов они отыскали отель «Венеция». Девочка с Земли не позволила Иеронимусу подняться с ней в номер и объяснить родителям, почему у их дочери такой истерзанный вид. Местные шлюхи и те ужасались, глядя на них.
— Может, «скорую» вызвать? — спросил дежурный за стойкой регистрации.
Он явно насторожился, заметив, что Иеронимус — стопроцентный.
Какая-то проститутка спросила со злостью:
— Это ты виноват? Небось посмотрел на нее без очков, урод ненормальный?
Иеронимус прошел мимо, словно не слышал.
Окна Падают На Воробьев остановилась на середине лестницы, обернулась, держась рукой за перила. Оба молчали. Он старался представить, какой она будет, когда станет старше, и не сомневался ни минуты, что она и в пятьдесят будет такой, как сейчас, когда смотрит на него, словно хочет о чем-то спросить.
Он едва сдерживался, чтобы не броситься к ней,
умоляя остаться, но куда им идти? Колибри, зависнув в воздухе около люстры, бросала на земную девочку странные колеблющиеся тени.Окна Падают На Воробьев медленно смигнула, отвернулась и стала подниматься по ступенькам.
Он знал, что никогда больше ее не увидит и проклинал эту свою уверенность.
Хоть бы раз! Ну хоть бы один-единственный раз ошибиться!
Интересно, все стопроцентно лунные такие же параноики, как и он?
Когда Иеронимус выбежал из отеля, дежурный чуть шею не вывихнул, провожая его взглядом. Наверное, сейчас же кинется названивать в полицию. Иеронимус, конечно, виноват — надо было сразу отвезти девочку к врачу, но тогда пришлось бы признать, что он все сделал вполне умышленно.
Он бежал по улицам, похожий на бездомного оборванца с помойки. Надо было постараться, чтобы выглядеть настолько жалким, учитывая, что его окружали сплошные отбросы общества — проститутки, наркоманы, проигравшиеся вдрызг жертвы собственного азарта. Иеронимус бросался через дорогу под самым носом у машин. Пьяненькие водители судорожно жали на тормоза, увидев перед собой стремительный призрак в защитных очках. Он бежал в переливах неоновых огней, мимо туристов, бредущих стадами, точно овцы, безвкусно одетых и восхищенно пялящих глаза на дешевку вроде игорных домов. «Откуда все эти люди? — удивлялся про себя Иеронимус. — И зачем они сюда приехали?» Конечно, ответ он получил, пробегая мимо остатков земного корабля — первого лунного модуля. Когда-то это была здесь главная достопримечательность, а сейчас — просто никому не нужная груда металлолома. Скоро ее, наверное, уберут и поставят на этом месте закусочную. Иеронимус постарался обойти памятник стороной, а еще он старался, по возможности, не попадаться на глаза полицейским. На сей раз ему не отвертеться, он действительно виноват. Ну что за остолоп, надо же было сделать такую дурость! Чуть не угробил девчонку, и сам рисковал сесть в тюрьму, там бы и сгинул навеки.
За двумя сверкающими небоскребами медленно проплывало исполинское брюхо мега-крейсера. Иеронимус вспомнил, что ему рассказала Окна Падают На Воробьев о судьбе стопроцентно лунных мальчиков и девочек, исчезнувших в недрах судебной системы. Неужели правда? Возможность применить четвертый основной цвет для навигации в космосе так его потрясла, что он от одних мыслей чувствовал себя виноватым. Неоновый мир проносился мимо. Иеронимус бежал так быстро, что колибри едва успевали убраться с его пути. Он мчался по тротуарам, по газонам, мимо разбитых витрин. Свернул за угол и вдруг оказался в потрясающе шикарном районе. Дорогущие машины, дорогущие квартиры. По улицам прогуливаются с собачками дамы средних лет в дорогущих украшениях. Кое-кто с опаской оглядывался на Иеронимуса. Наверное, он выглядел настоящим уголовником в нелепых очках и рваной, немилосердно перепачканной пластиковой куртке. Выскочил на проспект, известный роскошными ночными клубами, фотомоделями и кинозвездами. Наверняка в полицию уже позвонили и сообщили, что один из этих бегает по нашему району. Какая нелепость — за ним ведут охоту, а тем временем такие, как он, пилотируют мега-крейсеры. Хотя очень может быть, потому за ним и охотятся — посадят под замок и заставят вкалывать, как высокотехнологичного крепостного. Точно, хотят сделать из него раба, который никому ничего не сможет рассказать. В древности так использовали пленных, захваченных на войне. Собираются эксплуатировать его талант, его особое зрение — космическое зрение. Он родился в космосе. На Луне все искусственное, но он-то — настоящий! А людям свойственно учиться мастерству. Особое зрение и есть его мастерство, ни для чего не пригодное, кроме космических путешествий. Умение предсказать, куда направится тот или иной прохожий, способность напугать обычного человека до полусмерти — все это чушь и чепуха, а важно то, что его глаза созданы смотреть на звезды, окидывать взглядом неизмеримую даль, где кривизна пространства и времени открывает свои тайны тому, кто умеет видеть. Он — умеет, прочее несущественно.
Иеронимус бегом спустился по бетонным ступенькам лунного метро. Расплачиваться наличными — страшная морока: у него оставалась всего пара мятых купюр, и автомат их без конца выплевывал обратно, а другие люди шли мимо легко и спокойно, лишь коснувшись датчика, снимающего отпечатки пальцев. Загремел, подходя к платформе, поезд. Глупая машина наконец-то приняла деньги. Иеронимус бросился сломя голову вниз по лестнице и чуть не грохнулся, поскользнувшись на стальных ступенях. Еле успел проскочить, когда двери вагона уже закрывались. Неуклюжая гусеница из допотопного пластика тяжело тронулась с места и втянулась в туннель, навевающий клаустрофобию. До дома еще далеко, но если поезд не слишком отстанет от расписания, можно добраться часа за полтора — будет еще не так уж поздно.